Цвет Ада единственный — «красный», от раскалённых до-красна железных стен и башен подземного города, Дитэ, или точнее — тёмно, почти чёрно-красный, как запёкшаяся кровь
«О милая, родная нам душа,
Прошедшая сквозь этот красный воздух,
Чтоб посетить нас, обагривших землю кровью!»
[Inf. V. 88]
«Чёрно-красный», персовый цвет, perso, есть смешение чёрного с красным, но с преобладанием чёрного» [Convivio I 20]
Чёрным по красному писаны все картины Дантова Ада так же, как все рисунки Этрусских глин. Здесь опять духовно-физическое родство Данте с Этрурией
Облики бесов и грешников на кроваво-красном зареве Ада, как из чёрного камня изваяны
Ангел, посланный с неба, похожий на крылатого Этрусского бога, пролетая сквозь «жирный воздух» ада, «отстраняет его от лица, — махая часто левою рукой» [Inf. IX 82]. Этим одним движением здесь выражено то, что делает призрачное в сновидениях, вещественным. Зрительное ощущение усиливается и сгущается так, что становится осязательным: дымную чёрную тьму, остаток Ада в Чистилище, Данте осязает на лице своём, как «шершавый мех» [Purg. XVI 1]
Бес христианского ада, кентавр Хирон, как будто вышедший тоже из ада Этрусского, вглядывается с удивлением в Данте, живого среди мёртвых
И взяв стрелу, концом её пернатым
С огромной пасти он откинул ус
И так сказал товарищам: «смотрите,
Как движет всё, к чему ни прикоснётся,
Тот, позади идущий; ноги мёртвых
Не делают того»
[Inf. XII 77]
Мысль отвлеченнейшая — отличие того мира от этого — здесь не мыслится, а чувствуется осязательно; метафизика становится механикой, призрачное в Аду делается вещественным; и даже, по закону сновидений, так что чем призрачней, тем вещественней
Графа Уголино, гложущего череп врага своего, архиепископа Руджиеро, Данте спрашивает, зачем он это делает
Тогда, подняв уста от страшной пищи,
Он вытер их о волосы затылка
Изглоданного….
И начал так….
[Inf. XXXIII 1]
В этом одном внешнем движении: «вытер уста», — сосредоточен весь внутренний ужас Уголиновой трагедии так, что он остаётся в душе неизгладимо, как воспоминание бреда
Знали древние Египтяне, знали Этруски, — знает и Данте, что тот мир не страшно далёк, как это кажется нам, а страшно близок, — вот здесь, сейчас, рядом с нами — в нас самих. В символах-знаменьях, соединяющих два мира, как перекинутые между ними мосты, — самое близкое, простое, земное, здешнее, прикасается к самому дальнему, неземному, нездешнему: «всё, что у вас, есть и у нас»; там всё, как здесь, и совсем, совсем иначе, но так же несомненно-действительно, или ещё действительней. Это в обеих магиях — ваяния и живописи, одинаково; в Аду, в Чистилище и даже в Раю, но в Аду больше всего, потому что здешний мир всего подобнее Аду
В третьем круге Ада, ростовщики, под огненным дождём, закрывают лица руками, то от горячего дыма, то от раскалённой земли, —
Как это делают собаки летом,
И лапами и мордой защищаясь
От блох кусающих, и мух, и оводов
[Inf. XVII 48]
Тени в Аду завидев Ангела, прыгают в воду Стикса, как лягушки в лужу, завидев змею [Inf. IX 76]
Тени в Чистилище, встречаясь, целуются радостно и быстро, на-ходу, как это делают муравьи, прикасаясь усиками к усикам, «быть может, для того, чтоб рассказать, куда идут и с чем» [Purg. XXVI 34]