Борис Константинович Зайцев. Май в Виареджио

К вечеру солнце склоняется к тому-же морю, в розоватом тумане, уходя в сказочные края, где за Гадесом растут золотые яблоки Гесперид*. Это час дальней прогулки, по пляжу, у самых шелковейных волн, мимо пустых кабинок, прибрежных вилл, в сторону другой пинеты, лежащей за городком Виареджио. Наши рыбаки, мальчишки, строящиеся шхуны — далеко. Это более важная, более богатая часть. Через месяц всё здесь будет переполнено приезжими, — дамы с разноцветными зонтами, итальянцы в белых штанах, дети с няньками. Но сейчас и тут пустынно. Изредка прокатит шарабан, промчится по шоссе автомобиль с развевающейся дамскою вуалью, знаменем; он подымет пелену белой пыли, золотящейся на солнце. Над зелёным бором, пинетой, по предгорьям просвистит поезд, белый клуб его дыма катится и развевается прядями. Дальше по склонам виллы белеют, дома, а гораздо над ними выше, где как-бы кончаются человеческие дела, восстали светлые и нетленные горы. Они именно восстали — круто — обрывисто, уходя прямо в небо. Они светлы потому, что долго ещё будет солнце золотить их. Нетленность даётся необычайною прозрачностью и ясностию красок: как глубоки, чисты фиолетовые тени их! И само небо над ними торжественнее, чем над другими местами. В нём парят орлы
[* имеется в виду одиннадцатый подвиг Геракла, похитившего золотые яблоки из сказочного сада Гесперид, трёх нимф — хранительниц плодов вечной молодости; их яблоневый сад расположен на краю мира, «за Гадесом», то есть за царством мёртвых]

Когда солнце подойдёт к горизонту, по морю протянутся широкие огненные дороги; паруса, блуждавшие весь день, станут собираться к порту, к сонному покачиванью мачт и рей. Бормотание волн слабеет. Фантастичные чертоги воздымаются в пепельно-розовеющих облаках, и как фантасмагория всё это уплывает; бледно-сиреневый сумрак вдруг польётся по влаге, охладелой, осребренной, от дальнего горизонта, где солнце умерло. Тогда вдали, на оконечности залива Специи, вблизи Сарцаны, мигая крупным жемчугом, вспыхнет маяк — свет трепетный, нематериально-путеводный. Ему вторя, иные мелкие сиянья замлеют на дальнем побережье. Тихо. Сонно становится. Рыба задрёмывает

Вот и день в Виареджио, что похож на вчерашний, образ завтрашнего. Может быть, завтра выпадет дождичек и придётся праздник Сант Антонио ди Падова; тогда, вечером, все подоконники будут уставлены затепленными свечками, фонариками, лампионами. Мы тоже выставим в честь святого, охранителя житейского благополучия, в честь давнего отшельника, наши маленькие маяки. Или, может быть, послезавтра, в небольшом общественном саду появится кибитка странствующих комедиантов, ведущих род свой от древних коломбин, Бригелл и Скарамуччьо*, и под нехитрую шарманку, к радости детей, приказчиков и рыбаков воздвигнут они милую мишуру паяцов, мимов, клоунов. Как и давно когда-то, в детстве, девушка в трико проскачет, стоя на лошади, прыгнет сквозь круг; силач подымет гири, акробат повертится на трапеции; поколотят друг друга размалёванные клоуны, и для дивертисмента разыграют немудрящую пантомиму
[* традиционные персонажи итальянской комедии: Коломбина — служанка, возлюбленная Арлекина; Бригела — комический слуга из Бергамо и Скарамуш (Scaramuccia)]

Можно съездить на несколько часов в Пизу… — я не знаю, как ещё возможно разнообразить жизнь во фиаскеттерии синьоры Лупорини, на берегу Лигурийского моря, в городке Виареджио. Но прошёл лёгкий, беззаботный день, буднями или по праздничному, его кончаешь одинаково, по одному канону: в некий час всё же окажешься в приморском ресторане, где от ветра хлопают парусиновые гардины, столики пустынны, и когда зажгут белый электрический шар, свет его трепещет, очерчивая яркие, дрожащие круги. А снаружи ночь кажется ещё темнее. И привычный камерьере подойдёт, примет заказ, принесёт фиаску красного кианти; из узкого горлышка выцедит золотистый слой оливкового масла, оботрёт, нальёт вино острое, чуть закипающее… — в Виареджио, кажется, лучшее вино всей Италии. Его пьёшь под неумолчную музыку моря. Сперва закат за ним краснеет, а потом всё сольётся во тьму, и гудит глухо, но и чудно; дышит широкою своею грудью. Вот оно посылает дары; восемнадцатилетний Антиной*, с голыми руками и ногами, с курчавой головой, в мокром трико, по которому струится ещё вода, предлагает устрицы. Он ловил их тут-же, в канале. Нырял стройным своим, юношеским телом, шарил руками вдоль стенок, и в награду получает лиру и стакан вина. Кланяется, быстро его выпивает. Тут же откупорит свои устрицы, ещё проникнутые запахом морской воды, солоноватостью её, и той особенною влагой, стихийною и соблазнительной, что всегда присуща этим странным существам
[* фаворит римского императора Адриана (76-138) Антиной в 130 г. утонул в Ниле (по некоторым версиям — принесён в жертву). В честь Антиноя, считавшегося идеально красивым юношей, сооружён храм, основан город Антинополь, изваяны скульптуры, отчеканены монеты]