Через небольшой мостик для пешеходов переходим на тот берег, и мальчишки с торжеством подводят нас к такому-же двухэтажному домику, как и другие, с вывеской над дверью: «Fiaschetteria» [винная лавка].
— Casa Luporini! Eccola casa Luporini! [Дом Лупорини! Вот он, дом Лупорини]
Вышла хозяйка, дама почтенная, в тёмном платочке, и весьма удивилась, нас увидев. Из распивочной глянуло несколько физиономий, загорелых, с трубками и стаканчиками вина
Но узнав, что мы от прежних её жильцов, синьора Лупорини ласково закивала. Через минуту были мы во фиаскеттерии, где по стенам тянулись ряды оплетённых фиасок, стоял стол, за ним подкрепляющиеся рыбаки, и немного в стороне жарился в очаге, на вертеле, как и во времена хитроумного Одиссея, кусок жирной баранины. Нас провели узенькой лестницей наверх и показали комнату; там, разумеется, была гигантская постель с тюфяком, набитым морскими травами, и — также разумеется — Мадонна освящала своим ликом скромное жильё. Хозяйка отворила ставни. Солнечный, пылкий воздух пахну̀л. Внизу тянулся канал, за ним садики, дома, колокольня небольшой церкви; справа далёкие горы, слева всё то же милое, туманносинее море, душа и божество местности
Через час хозяйский сын привёз на тачке наши вещи, из deposito. Мы поселились у синьоры Лупорини, под покровом Мадонны, простодушной и наивной, как простодушен этот розовый домик и его древний очаг
Верно, genius loci [дух-хранитель] не отринул нас. Нам легко, светло было под нехитрым кровом синьоры Лупорини. Мы не думали ни о чём. Были веселы и смешливы. Райской беззаботностью проникнуты
Съезд на купанья ещё не начинался. Пляж с кабинками, против отелей и главной набережной, ещё пустынен. Но туда мы не ходили. Наш край другой, рыбацкая часть Виареджио, за каналом. Там песчано, бедновато, живописно. С утра, ещё лёжа на кровати из морских трав, лишь приотворишь зелёную, решётчатую ставню, медленно выплывает по каналу оранжевый парус, заплатанный, пёстрый, сколько видавший! Рыбаки возвращаются. Весь канал в солнце. Полуголые ребята, с загорелыми, кофейными телами валяются по набережной — те-же самые мальчишки, что сопровождали нас сюда. Вот они вскакивают, как лягушки скачут в воду. Там плавают. И опять вылезают. Чуть не трёхлетние лежат у самого края; кажется, вот сейчас бултыхнётся; но ко всему они привыкли, да и к ним благосклонен местный бог-охранитель: никто никуда не падает. Лишь матери, издали, орут истошными голосами: «Джио-ванни, Джиован-ни-и-но!» А Джиованни и Джульетты равнодушны; голышом, галопом летят по набережной, не отстать им от воды, на которой выросли отцы, деды, прадеды. И не так уж страшно — получить шлепок от выведенной из себя матроны
Утром занятые чем-нибудь, после полдня и обеда, когда свалит жар, идём купаться, но на свой, рыбацкий пляж. Итальянки сушат на верёвках бельё выстиранное, в кабачке под нами кто-нибудь кианти тянет; а оттуда, ближе к морю, постукивают молотки. Двигаться не легко, нога мягко вязнет в песке горячем, и сыпучем; влево, невдалеке, ярко зеленеет пинета, доносится её смолистый запах; и беспрерывно стучат молотки конопатчиков, босых, в цветных фесочках, с трубками в зубах; они возятся над поваленным, полуодетым, но изящным остовом шхуны будущей; в другом месте осмоляют почти готовое судно; и запах дёгтя, вара, синий дымок, мешаются со знойным ветром, и с пахучим морем; с морем, серебряно-лазурным, а вдали ярко-синим. Недалеко и до простеньких кабинок, где толстая итальянка в наколке вяжет чулок, за несколько чентезими отворит дверцу. Там, в закутке, ждёт уже трико. А через пять минут лёгкое, искристое, солёное и ласковое, примет пришельца море. В нём укрепляющая, освежительная сила. Вечно оно кипит и пенится, как божественное вино; и быть может, входя в эти солнечные, белеющие брызги, приобщаешься жизни мировой, безначальной и бесконечной. Море качает, ласкает, и поглощает как медузу, краба, из него выходишь как бы опьянённый. Но уж остаток дня проведёшь с ним вместе, как на нём и в нём целую жизнь проводят рыбаки и мореходы
примечания в [] — Т.Ф. Прокопова по изданию 1999 года