Вере Алексеевне Зайцевой
Мы это были или не мы — шестьдесят лет назад садившиеся на вокзале в Москве в вагон третьего класса, на Варшаву — а там Вена, Венеция, Италия. Наверно мы, скопившие четыреста рублей, собиравшиеся на деньги эти объехать всю Италию. Один — студент, другая — молодая дама, его жена. Влекло что-то неодолимое. Не знали мы ни языка итальянского, ни литературы страны этой, но вот что-то об Италии просочилось и отравило. Вынь да положь! Вне здравого смысла, вполне наудачу, на гроши, всетаки полетели <…>
<…> Ранним утром некий вихрь вынес нас на Флоренцию. Вихрь этот состоял из очень маленького treno omnibus, на каждой станции остановка <…>
Начальники станций в красных фуражках.
— Смотри, смотри, как у нас!
Но наши начальники станций не кричали, помахивая флажками какими-то:
— Rimini, Ravenna, Faenza si cambia*
[* Пересадка]
Дома я знал, что в Туле можно пересесть на Сызрань или продолжать путь на Харьков, величественные швейцары потрясали колокольчиками и зычно выкрикивали, а тут, при познаниях моих итальянских, казалось, что кроме Фаэнцы есть ещё город Сикамбия, куда тоже можно заехать
Сикамбию эту сделали в Болонье и поплелись ко Флоренции. Тут подсели к нам две молоденькие, черномазые синьорины, худенькие, весёлые. Через несколько минут начался разговор. Они несколько слов по французски, жена столько же по итальянски, остальное жестами, смехом, сочувствием. Синьорин поразило, конечно, что мы, иностранцы, в таком поперечном купэ третьего класса заштатного поезда. И вообще всё, видимо, поразило. Разговор не умолкал. Они щебетали теперь и по итальянски, через пятое на десятое что-то улавливалось, и вблизи Флоренции они были даже друзьями с женой, обменялись адресами, обещали писать друг другу. Синьорины — из Корреджио, «синьора» из Москвы («Mosca! Mosca!» — для них это край тоже полу-волшебный). Италия и Россия! Ведь они несколько лет потом обменивались письмами. Из Корреджио открытка в Москву, из Москвы ответ в Корреджио
<…> Если-б верил я в переселение душ, то сказал бы, что некогда проживал во Флоренции. Это мой город. Treno omnibus с синьоринами втащил нас домой, на вторую родину. Это сразу почувствовалось. На родину тащил чемоданчики наши facchino с вокзала в допотопный Albergo Nuovo Corona d’Italia, где встретили нас как своих, возвратившихся из дальнего странствия. С высоким худым Lazzaro Guerra, хозяином, мы были где-то знакомы, с жилистой немолодой Нанетой горничной, тоже
Тут всё своё. И рынок рядом (с «благоуханиями»), и cinquanta cinque centesimi, из-за которых спорят на базаре, и капелла Медичи в Сан Лоренцо, рядом, где «Ночь» Микель Анджело (всегда напоминавшая засыпающую мою жену), и Собор, и Уффици с Ботичелли и другими разными хорошими людьми. И даже Данте, тогда мне почти неведомый, но над всем градом моим плывущий в виде Духа, на всех почти перекрёстках встречаемый в надписях из «Божественной Комедии». И все эти колоколенки, и башня Palazzo Vecchio — некое знамя над Флоренцией, и безводная, но священная река Арно, простирающаяся у ног её, а за ней с холма Сан Миниато непреходящий вид на Флоренцию, и те горы Prato Magno, через которые пешком уходил Данте с поэмой в мешке за спиной — сурова была тогда к нему эта Флоренция, ныне низко ему кланяющаяся. А при жизни и обожал он её и ненавидел
Всё тут наше. Кто от России, от Москвы может отказаться? Молоко матери зря не проходит. На нём вырос, с ним и уйдёшь. Но в те дни, 1904 года, город Флоренция появился как запредельная родина. Рядом с Данте и Ботичелли, с Беато Анжелико и Донателло в неё входит и кабан со струйкой воды из морды на рынке, и скромный ресторанчик Маренго в двух шагах от Albergo нашего и офицеры итальянские в голубовато серых плащах, с огромными мирными саблями, там же завтракающие, и чёрненький быстроходный Джованни, cameriere.
— Pronto! Subito!