Нельзя поэтому думать, что критически-художественное исследование должно остановиться на том, что достигнуто мореллианизмом в лице Бернсона. Задача всякого работающего в искусстве непрерывно повышать в себе и в других уровень эстетической восприимчивости. Материальное разобщение, в котором мы не повинны, но против которого мы бессильны, может быть искуплено лишь слиянием спиритуалистическим. Формальным анализом, стилистической критикой не исчерпываются разумеется здесь все возможности. Раскрывая нам сущность сделанного «бернсонианизм» покидает нас на таинственнейшем пороге замышленного. Являя нам день осуществлений он лишь подводит нас к пределам творческой ночи. Здесь, оставленные им, стучимся мы в заветные двери художественной концепции
Удастся ли нам проникнуть в эту сокровенную область творчества? Теснимые материалистическим адом нашей эпохи в рай чистых абстракций, мы можем быть лучше подготовлены теперь, чем когда-либо, чтобы понять знаки населяющих её образов. Творческое воображение старых мастеров быть может постигаем мы слишком по своему нашим болезненным, обострённым, замкнувшимся от действительности воображением. Но во всяком случае, именно оно и ничто другое производит то необходимое вмешательство в нашу жизнь, то прямое воздействие на нас, вне которого бессмысленно и ничтожно всякое «занятие искусством». Концепция художественного творчества является ныне очередным искусом для критических догадок. Экспериментализм Морелли научил нас не уходить в сторону от картины и не искать об’яснений её в чём-либо ином кроме неё самой. Формализм Бернсона раскрыл законы её построения. К моменту возникновения картины направляется теперь наша критическая проницательность. За фактом искусства мы стремимся увидеть породившую его эстетическую идею, художественная феноменология должна уступить место художественной идеологии
Какие-то точки, вокруг которых возникает и слагается концепция художественного произведения, существуют в каждой картине. Быть может ради одной развеваемой ветром пряди золотых волос написано «Рождение Венеры», и ради цветка в стеклянном сосуде написал весь свой алтарный образ в Перуджийском соборе Лука Синьорелли, как всю пестроту «Боярыни Морозовой» воссоздал по собственному признанию Суриков, ради однажды увиденной им на снегу чёрной вороны
В своих книгах об итальянской живописи Бернсон намечает об’яснение того, каким образом действуют на нас чисто формальные достижения в передаче об’ёма предметов или движения фигур. Живописец, обладающий высшей степенью впечатлительности к об’ёму вещей, передаёт в двух измерениях картины трёхмерность их с такой силой, которая недоступна нашему непосредственному наблюдению. Мы не ощущаем осязательности человеческой фигуры с той полнотой, с какой её ощущал Микельанджело и не чувствуем вещественности яблока так, как чувствовал его Сезанн. Картины Микельанджело и картины Сезанна поднимают всё наше существо на высшую ступень ощущений формы и вещества и тем повышают в нас ощущение самой жизни. Они как бы вливают в нас волны могучей жизненной энергии. При взгляде на движение, переданное одним из великих мастеров его, Дегазом или Поллайоло, всё наше существо проникается теми самыми живительными токами, какие сопутствуют подобному движению в действительности. Художник щедро дарит нас всей освежительностью этого ощущения, избавляя нас от тягости и утомления, которые явились бы спутниками действительного движения
Можно оспаривать частности Бернсоновских утверждений, нельзя усомниться однако в правильности его общих выводов. Тайна захватывающего очарования, которым полны для нас верные формальные решения всякой живописи, всякого искусства, об’ясняется тем, что произведения такого рода подымают нас на иную, высшую ступень мироощущения. Может устареть какое угодно философское или лирическое содержание картины, красота её персонажей и новизна её темы, но никогда не может устареть и потерять силу воздействия на нас её формальная сущность. Мир, изображаемый художником, лучше мира «действительного», потому что — действительный мир для нас — это лишь тот, который мы видим собственными глазами, глазами не художника, воспринимаем собственным, низшим ощущением обыкновенного человека