Ни одно из произведений Пьеро делла Франческа не известно так посетителям итальянских музеев, как его портретный «диптих» галлереи Уффици. Кто не знает характернейшего профиля, с резко изломленным носом и твёрдым выступом подбородка, каким увековечил Пьеро урбинского герцога Федериго ди Монтефельтро! Кто не помнит его некрасивой и простоватой жены, в нарядной причёске и в платьи с парчевыми рукавами — кто не восхищался волшебными пейзажами «a vol d’oiseau» {с птичьего полёта}, на фоне которых изображены эти реальнейшие персонажи и ещё более того пейзажами триумфов, написанных на оборотной стороне портретов — пейзажами, где всё сияет светом и полнится воздухом свивающимся в нежнейшие туманы, которые плывут над Тразименой и делят цепи далёких конических гор
Герцога Федериго и жену его Баттисту Сфорца Пьеро делла Франческа писал, как человек особенно близко их видевший и знавший. Лишь этим можно об’яснить то исключительное следование реальности, которое обнаруживает, кажется, только здесь, художник бесчисленных идеальных фигур. Так, во все века, живописец, самый далёкий от простой удовлетворённости схожим с натурой портретом, пишет вдруг свою старую мать или старого друга. Нет ничего неправдоподобного в том, что Пьеро делла Франческа и Федериго ди Монтефельтро были друзьями. В истории урбинский герцог не обнаружил черт, которые находились бы в резком противоречии с благородным и возвышенным духом искусства Пьеро. Из всех итальянских дворов второй половины XV века урбинский двор являл картину едва ли не самую привлекательную
Федериго ди Монтефельтро был простым, доступным и заботливым хозяином своего маленького государства. Он умел быть бережливым без скупости и щедрым без расточительности. Профессией его была война, ибо скромные доходы владений не позволяли этому герцогу не иметь никакой профессии. Но он не был ни хищником, ни стяжателем, ни корыстолюбцем и довольствовался теми деньгами, которые платили ему Неаполь, папа или Венеция, как одному из лучших кондотьери эпохи. Год войны приносил ему пятьдесят или шестьдесят тысяч дукатов жалованья и год мира — восемь или десять тысяч дукатов пенсии. И, думается, при всех своих военных удачах и выгодах, при всей незапятнанности своей репутации, как верного однажды данному слову воина, Федериго ди Монтефельтро предпочитал годы мира годам войны
Он умел наполнять свои досуги, этот гуманный кондотьер, которого видим мы в «Триумфе» Пьеро, восседающим на колеснице, влекомой белыми конями, не только увенчанным крылатой Викторией, но и сопутствуемым аллегорическими девами всех добродетелей. И золотую книгу, которую художник дал в руки Баттисте Сфорца, восседающей на другой колеснице, запряжённой единорогами — с каким правом мог бы дать он эту книгу её супругу, основателю одного из богатейших книгохранилищ Италии! Собиравший вокруг себя латинистов, геометров, поэтов, живописцев и зодчих, Федериго оставался до конца своих дней верным воспитанником знаменитого Витторино да Фельтре. Счастливый во всех телесных упражнениях и посвящённый во все упражнения ума, он был одним из тех «совершенных людей», о которых так упрямо мечтало кватроченто. В искусстве он обладал превосходным вкусом, какой изобличает каждая деталь выстроенного им дворца <…>
{Образы Италии. Том III. 1924. Издательство З.И. Гржебина. Печать Библиографического Института в Лейпциге (посвящается Борису Константиновичу Зайцеву в воспоминание о счастливых днях)}