В Кастелло вспоминаешь о Леонардо, в «Ченаколо» видишь его воочию. И здесь, как во многих местах Милана, оказываешься лицом к лицу с реставрацией, притом исключительно тщательной, осторожной и искусной. Укрепляя и проясняя «Тайную Вечерю» Леонардо на стене трапезной Санта Мария делле Грацие, Луиджи Кавенаги превзошёл всех реставраторов, которые когда-либо были на свете. Фотографии, висящие здесь же, вполне и всесторонне оправдывают его. И не ему, во всяком случае, может быть поставлено в вину то некоторое разочарование, с каким глядит современный посетитель на это, одно из величайших mirabilia Возрождения
«Тайная Вечеря» оставляет нас почтительно холодными, не радостными, не потрясёнными. Она является для нас как бы историческим дополнением, неизбежным, но в то же время не очень нам нужным к образу Леонардо Моны Лизы, рисунков и Trattato della pittura*. Идеальная лёгкость художественного делания, стройность психологического разрешения темы — все эти качества «Чены» лишь малой долей входят в наши представления о Леонардо. И нам так легко обойтись без неё в наших угадываниях Леонардо, что не особенно существенным кажется значение её для самого художника. В действительности это конечно неверно. Для Леонардо «Тайная Вечеря» была крупнейшим из всех его художественных достижений. Вспомним только, что великий мастер писал её с перерывами около шестнадцати лет и что самая медлительность его, на которую жаловались и настоятель монастыря и Лодовико Моро, была обусловлена важностью замысла, глубиной раздумья и неустанностью поисков
{* wiki: «Трактат о живописи» — сборник записей Леонардо да Винчи, в которых излагаются его размышления о живописи. Представляет собой наследие Леонардо в науке живописи: содержит фрагменты и отрывки из его рукописей, которые были собраны и переработаны примерно в 1540-х годах ближайшим учеником да Винчи — Франческо Мельци. С тех пор воспринимается как оригинальный труд самого Леонардо}
Не достаточно ли рисует страстную заинтересованность художника этой работой новеллист Банделло, сохранивший живое о нём воспоминание. — «Он имел обыкновение, и я сам это много раз видел, всходить рано утром на подмостки, — и так, повторяю, с ранней зари и до позднего вечера не выпускал кисти из рук, забывал о пище и питье и всё время работал. Но иногда проходило два, три и четыре дня, когда он вовсе не брался за кисть и только проводил в трапезной час или два в день, неподвижно разглядывая, наблюдая и обсуждая про себя свои фигуры. Видывал я также, как иной раз находила на него блажь или причуда, и тогда, в самый полдень, под самым палящим солнцем, он выходил со двора Кастелло, где лепил в это время из глины своего удивительного коня, и направлялся в монастырь делле Грацие и там, взойдя на помост, брал кисть, давал два или три мазка какой-нибудь фигуре и потом немедленно уходил оттуда в другое место»
Для самого Леонардо и для тех «знатных людей», которые по рассказу Банделло собирались в Доминиканском монастыре делла Грацие и там «тихо стояли и созерцали знаменитую и чудесную Тайную Вечерю Христову» — эта «Тайная Вечеря» была художественным завершением всего кватроченто, выводом целой эпохи. И не казался ли Леонардо вообще чем-то совсем иным для тех людей, не знавших ни рисунков его тетрадей, ни прозрений его манускриптов, ни даже таких «частных» портретов, как портрет Джоконды?
Наше знание бесспорно полнее их знания, вернее ли — вопрос иной. В нашей легенде о маге и волшебнике Ренэссанса они не поняли бы многого, но и были бы правы во многом более чем мы. Отношение Леонардо к своему веку ускользает от нас. В ослепительном интеллектуализме его мы замечаем те грани, в которых чудятся отблески мыслей, не переставших волновать и нашу эпоху. В рукописях Леонардо слышится подчас голос его обращённый к нам, тот голос, которого не могли услышать его современники. Но Леонардо жил и работал всё таки для них, а не для нас. «Тайная Вечеря» напоминает нам о том: она возвращает нас в историю. Были сердца, которые восторгались этой совершенной уместностью художественного создания, были умы, которые наслаждались чтением этой окончательно-данной психологии. К тем восторгам и наслаждениям нам нечего прибавить, и может быть как раз оттого мы бессильны их повторить. Мы уходим из Ченаколо, не найдя в нём нашего Леонардо и оставляем в нём того Леонардо, который был до конца понят и оценён своей эпохой