<…> Синьорелли… Незапятнаннейшее из имён Возрождения, стройнейший, благороднейший образ итальянского живописца! На одной из фресок {в соборе Орвието} видим мы здесь его автопортрет, — высокую пропорциональную фигуру в плаще с широкими рукавами, в художнической круглой шляпе, из под которой короткие пряди волос свисают на худое и немолодое уже лицо с тонко очерченным носом, умным ртом и ясными внимательными глазами. Синьорелли полон простого, спокойного, ничем не подчёркнутого достоинства. Монах с откинутым назад капюшоном, с умным и добрым, несколько полным лицом, стоит рядом с ним. Это Фра Джованни да Фьезоле, он же Фра Анджелико, отличный и весёлый сердцем живописец, каким он был, не святоша и не визионер, каким хотят его видеть иные и каким он никогда не был
Синьорелли и Фра Анджелико на фреске присутствуют при чудесах Антихриста; сцены Апокалипсиса и Страшного Суда окружают их. Единственный из художников Возрождения Синьорелли бесстрашно взялся за неимоверную тему. Стилисты и «формалисты» художественной критики, с Бернсоном во главе, быть может правы, когда видят в «Воскресении мёртвых» Орвьетского собора обширное поле для ревностных поисков Синьорелли в области нагой формы и движения, в той области, где он почти достиг всего, чего в ней достиг Микельанджело, и не впал ни в одно из Микельанджеловских преувеличений. Они правы, конечно, и нам нетрудно признать чисто формальную страсть, которой предавался художник, рисуя движение обнажённых фигур, преодолевающих тяжесть поглотившей их однажды и разверзшейся ныне земли, или живое разнообразие поз в толпе взволнованной проповедью антихриста
И всё же это только одна сторона в творчестве великого мастера. Другую, беспощадную сдержанность мощного его темперамента, мы угадываем в странности колорита, где столь большую роль играет нейтральная известковость поверхности, сводящая многие композиции к монументальному, лишь частно окрашенном рисунку. Впечатление крайней терпкости распространяют эти стены, с серой землёй и слабо розовеющими телами апокалиптических чудес, с резким и колючим даже иногда пятном зелёного, медно-красного или лиловато-голубого цвета. Непримиренные ноты плодотворного хаоса кватроченто, которых мы тщетно стали бы искать среди гармонических бурь Микельанджело, прорываются здесь как звуки длинных архангельских труб, раздирающие пепельное небо Синьорелли, будя живых и мёртвых
В Синьорелли было достаточно скрытой остроты чувствований, чтобы ответить на последнюю остроту Орвьетской темы. Он не потерял хладнокровия перед сюжетом, испытующим последние тайны земли и неба, как потеряли бы его, например, Поллайоло и Ботичелли. Но он и не утопил библейское задание в классической эмфазе, как сделала бы то последующая эпоха. Синьорелли спасала от этого его высокая и человечная интеллектуальность. Не будучи пророком он был истинным поэтом; не стремясь стать перетолкователем огненнейших страниц библии он был достойным читателем их. И Дантэ находил ли когда-нибудь лучшего чем он читателя, спрашиваем мы себя, глядя на плохо, к несчастью, видные вокруг окна сцены Божественной Комедии — смятенный хоровод грешных душ и перевоз Харона
Из многих мадонн Синьорелли запоминаются особенно такие, где аттрибутом служит большая раскрытая книга, где светел и вдумчив взгляд всегда умных и видящих глаз. Среди женщин Возрождения Синьорелли знал тех, кого мы охотно наименовали бы сёстрами, как не назвали бы мы никогда ни красавиц Тициана, ни муз Рафаэля. Известная картина Берлинского музея, таинственный «Пан», возникший из угашенности и сумеречности вечера, блистающей лишь тонким серпом молодого месяца, свидетельствует о неподражаемости и глубине лирических высказываний Синьорелли. Напрасно ломают над ней голову все, кто хотели бы в ней расшифровать иллюстрацию. От иллюстрации великий мастер здесь дальше, чем Ботичелли даже в своей «Примавере», и ещё изолированнее его мечта, его новый миф, рождённый от вечера и тонкого в небе серпа, как рождаются от них мелодии этих классических пастухов в гениальной картине