Насмотревшись вдаль, я всё же попробовал перевести рассеянный взгляд на свою визави; не сразу, а с необходимой постепенностью. На 45-м градусе поворота головы я заметил, что ресницы совершенно неподвижно лежат на столе, а рука владелицы пишет мелким бисером на маленьких страничках что то учёное. Тогда, заранее заготовив точку, на которую я могу быстро и с достаточным основанием перевести глаза, я стал рассматривать это изумительное явление природы, эту богиню, на землю на гибель мою сошедшую
На сгибе пальца её руки было чернильное пятнышко. Если бы я мог быть этим пятнышком на сгибе её пальца! И повисла завитушка волос на виске, — почему я юрист второго курса, а не завитушка? И от уха, полузакрытого причёской, стал я ласковым и боязливым мурашиком сползать по щёчке к губам, ужасаясь своей смелости и страдая своей преступностью. Надо вспомнить, что в девяностые годы мы, тогдашние юноши, были очень скромны, или, по нынешней терминологии, дураками. И вот, как только я, дурак, дополз до пушка над губой и стал его переползать, — хлоп! — смазали меня по лицу невероятные ресницы, и я, забыв о заранее намеченной точке, заворотил глаза куда то на потолок, хотя там муха не жужжала. То, что было под ресницами и что у обыкновенных смертных называется глазами, ожгло меня раз на всегда. Был студент — стал уголёк; и горелым запахло от серой тужурки
Шутки шутками, а я заболел. В глазах туман, в сердце маховое колесо, и если бы кто-нибудь в тот момент спросил, что за книга у меня в руках, я бы посмотрел сквозь него и сказал: «а? что? половина десятого?»
Но тут раздалась тихая, как говор листьев, мелодия, сплетённая из шелеста её платья, рокота собранных её рукой страничек, вздоха отодвинутого стула. Похоронная для меня мелодия!
Она встала, сдала книги у библиотекарской стойки — и вышла
Вам знакомо ощущение, когда с вас целиком сдирают кожу, как перчатку, и наполняют эту перчатку холодным воздухом? Со мной это случилось: опустел, застыл и полуумер. И на руках моих, крестиком сложенных, погребальными свечами освещённый, лежал Николай-он, на лбу был венчик, и уже читал дьячек своё помилос-помилос… Умер и умер
И был во гробе три дня и три ночи. Когда же начал возвращаться в жизнь, отныне пустую и бессодержательную, то заметил на столе, там, где она писала, маленький листочек, то ли брошенный, то ли забытый. И жизнь приобрела новый смысл, цель в жизни появилась: тем листочком завладеть!
Очень длинно рассказывать, как я им завладел. Конечно, нынешний человек просто подошёл бы и взял, — на то он и нынешний. Я же был, во-первых, не нынешний, а тогдашний, а во-вторых, испепелён любовью и страстью. А в таких случаях делают очень длинный обход. Тем более, что за соседними столами сидели серьёзные люди, представлявшие собой самое страшное, что только бывает: общественное мнение
Вот почему я сначала прогладил глазами две страницы Николая-она, потом будто бы сделал выписку, потом выразил заметное неудовольствие, что чернила на моём конце стола высохли, — нет ли их по соседству? — и стал двигаться медленно по краю стола… но испугался и снова вернулся на своё место. Яблоки я в детстве, действительно, из сада таскал, варенье из шкапа тоже. Но какое же сравнение! Там только страшновато и стыдновато, а тут — прямо в омут головой
Так и сделал — в омут головой бросился. Встал, заказал новую книжку, а назад к столу придя, — сел прямо на её место и бумажку книжкой прикрыл