Сел на её место! Легко сказать! Когда то гимназистом, хоть и был неверующим, думал я не раз, а что, если взять и пройти в алтаре между престолом и царскими вратами, — что будет? Были такие мысли кощунственные. Правда, — не решился. Но проникни я тайком во дворец — верно бы спокойно уселся на престол царя земного. А тут… да разве могут меня понять нынешние, за исключением тех, кого в Америке садят на электрическое кресло!
И дальше длинно было, — как двигалась ко мне записка под книжкой, как весь мир, затаив дыхание, следил, что я делаю, как ангелы и демоны Румянцевской читальной залы, хором небесным и адским хохотом провожали меня до выхода
Сонным был сторож, которому я сдавал пропускной билетик, а то и он ужаснулся бы преступному лицу моему и подумал бы, что я уношу в кармане всю Румянцевскую библиотеку. И только воздух морозный вернул мне присутствие духа
Собственно, на этом я могу и закончить. Хотел рассказать, как я влюбился, а как разлюбил — какой же интерес! Никакого продолжения роман не имел. А листок бумажки… ничего особенного на нём написано не было. Я его прочитал только дома; ну что-ж, не скрою, действительно сначала прижал к губам, дело прошлое
Это была, очевидно, страничка письма. В библиотеке тепло, туда часто ходили так, посидеть, обложившись для солидности книгами, и письма кстати пописать. Вот и она писала, а страничку забыла
В письме было, правда, и про меня написано, но кратко и, по моему, не остроумно. Что то вроде: «Пишу тебе в Румянцевке. Против меня сидит вихрастый (?) студентик, и кокетничает проникновенностью взора для привлечения моего внимания. Получается глупейшее выра…»
А дальше листок обрывался
Пылкая любовь вообще скоротечна, особенно, когда с нею неделикатно поступают. Кажется, в тот же вечер я и разлюбил. И после этого долго проявлял полное равнодушие к брюнеткам с длинными ресницами
А сейчас ничего. Но только теперь — что же…
{Там где был счастлив. Рассказы. Париж. 1928}