Светлой памяти
Марии Васильевны Олсуфьевой посвящается
«Тебе, Флоренция! Тебе, таинственная родина души, с первого взгляда узнанная, с первого дыхания полюбленная; тебе, молодость озарившая; тебе, счастьеподательница; тебе, о ком мечта оживляет сердце — тебе привет, тебе любовь»
Борис Зайцев, «Италия»
В саду флорентинской православной церкви, в которой я прожила несколько месяцев, растёт большая магнолия. Весной на ней появляются новые кожистые листья, а старые, пожелтевшие, вернее, покоричневевшие, опадая, сворачиваются и лежат на гравии. Когда идёт дождь, в них собирается вода, и они становятся похожими на старые забытые лодки на пустынном берегу. Выходя из дома, чувствуешь себя Гулливером среди лилипутского флота. Ступаешь с осторожностью, чтобы не нарушить, не знаю, как точнее сказать, не спугнуть чего-то очень важного, — наверное, хрупкую гармонию окружающего
Пожалуй, это самое главное чувство, вызываемое в душе Флоренцией — гармония природы и человека, природы и искусства. Коричневые лодочки опавших листьев толпятся у рыжих боков больших глиняных кувшинов, из чьих горл свешиваются плети жёлтых и синих цветов. Где-то рядом стена дома из грубо тёсаного жёлто-серого камня, и виноград, цепляющийся за неё. Бархатисто-барственная зелень туи, серебро олив. Можно без конца переходить от природного к человеческому и обратно в этом изменчивом и неизменно очаровательном городе, освещённом и освящённом высоким небом, запахом трав и пением птиц
И всё же именно здесь люди воевали друг с другом, убивали, травили, жгли живьём, на этой самой гармоничнейшей в мире площади Синьории, где сейчас стоят впряжённые в фиакры лошади под пёстрыми попонами, бродят туристы и голуби
Но, может быть, это и есть доказательство всесилия добра и искусства: зло умирает, время стирает с лица земли следы человеческих страданий, а Давид 400 лет отбрасывает тень на стены Палаццо Веккио, и несчётное количество людей приходило и приходит поклониться его красоте, вспоминая псалом: «Господи, Боже наш, как величественно имя Твоё во всей земле»
Наверно точнее всего описать чувства, вызываемые Флоренцией, можно словами Боратынского. Она — врата в
…страну,
Где я наследую несрочную весну,
Где разрушения следов я не примечу,
Где в сладостной тени невянущих дубов,
У нескудеющих ручьёв,
Я тень, священную мне, встречу
Священную тень нашей причастности к мировой культуре, неразрушенную, нетронутую нашу связь с миром и с этим городом мы встречаем, переступая порог флорентинского вокзала. Но как трудно писать об этом и не впасть в сентиментальность, как трудно выбрать — с чего начать, с кого начать, как трудно передать это чувство несрочной весны, несрочной молодости, охватывающее тебя во Флоренции
И всё же хочется попробовать, хотя первая встреча с Флоренцией, происшедшая в декабре 1979 г., оказалась свиданием с тенью отнюдь не священной. Первое, что я увидела, выйдя из вагона, был… портрет Сталина. Крошечная местная просталинская группка отмечала столетие со дня его рождения, и тиран России отовсюду поглядывал на нас, усмехаясь под усами. И это было первым напоминанием, что мы не можем, как змеи сброшенную кожу, оставить позади себя страну своего исхода и постараться забыть её — она связана с миром, мир связан с ней, и мы несём на себе её печать
А потом потекли месяцы жизни при русской православной церкви, которой в этом году исполнилось 86 лет. Основателем её был протоиерей Владимир Левицкий, прах которого теперь покоится на кладбище Аллори на окраине города. Он собирал деньги на строительство, занимался поисками подходящего места; найдя одно, недорогое и удобное, отказался от него, так как оно находилось на Виа Делла Курва. Протоиерей счёл адрес неподходящим для православного храма