Из имён более позднего периода, связанных с Флоренцией, можно назвать имя Николая Николаевича Лохова. Давид Шуб вспоминает о встрече с ним в Париже в 1905 г.: «Николай Николаевич Лохов… был известный художник. Жил он очень скромно. Со мной говорил о России и будущей революции. Он был самым резким противником большевизма, которого я до тех пор где-либо встречал. Он уже тогда был более этическим социалистом, чем марксистом. На меня он оказал большое влияние. О том, что он впоследствии совершенно отошёл от социалистического движения и всецело посвятил себя искусству, я узнал лишь в 40-х годах из статьи Екатерины Кусковой в нью-йоркском „Новом Русском Слове“. Кускова потом мне писала, что Лохов уже много лет живёт во Флоренции, занимаясь там тем, что копирует картины великих художников». О Лохове писал в «Новом Журнале» историк искусства кн. С. Щербатов: «Лохов являл собой сочетание мыслителя, общественного деятеля (идеалиста-народника), глубокого по своей специальности учёного и практика, обожателя, ценителя и знатока искусства, поэта в душе, тревожного и фанатичного поборника своих социальных идей, а с другой стороны — добрейшего, миролюбивейшего и любвеобильного человека, альтруиста и своего рода аскета, в равной мере преданного своей идее и своей работе в качестве первоклассного мастера и неутомимого жертвенного труженика. Он был самым совершенным копиистом картин и фресок из всех, кого я знал»
Лохов поселился во Флоренции ещё до Первой мировой войны. Он был уже известен как прекрасный копиист и ему были заказаны копии с некоторых картин в Уффици. Вполне допустимо предположить, что заказывал их И.В. Цветаев, хотя документальных подтверждений этого предположения я пока не нашла
Революция и приход к власти большевиков, к которым Лохов относился отрицательно, лишили его возможности вернуться на родину. Но он продолжал делать копии, считая, что когда-то они пригодятся России. Лохов был химиком по образованию, и краски для картин составлял сам, стараясь сделать их максимально близкими по составу к тем, которые употребляли старые мастера. Кончив картину, он «старил» её, накладывая лаки своего изготовления. Работал он очень медленно, стараясь воспроизвести с абсолютной точностью не только живопись, но даже трещины, оставленные на картине временем. Нина Андриановна Харкевич говорит, что знаменитый искусствовед Беренсон приходил в мастерскую к Лохову и разглядывал копии через лупу. Беренсон, так же как кн. Щербатов, считал Лохова лучшим из известных ему копиистов. Сам же Николай Николаевич называл свои работы не копиями, а «репликами» с картин великих мастеров
Сделанные копии Лохов не продавал и никому не отдавал, считая, что они принадлежат России. Семья его жила буквально впроголодь. Положение несколько улучшилось после того, как Беренсон уговорил художника делать две копии одной и той же картины с тем, чтобы второй экземпляр продавать
Скончался Лохов в 1948 г., завещав передать свои работы России. Наследники вступили в переписку с советским посольством в Риме. Во Флоренцию приехал посол, возложил венок на могилу художника и отбыл. Переписка с посольством продолжалась несколько лет. В конце концов семья получила письмо, в котором сообщалось, что советский народ заинтересован в первую очередь в отечественных произведениях искусства, а в копиях с картин западных мастеров необходимости не ощущается. После этого лоховские «реплики» были проданы в США, большая часть в Питтсбург, где, как говорят, для них было построено специальное здание