Могила Николая Николаевича Лохова находится на кладбище Аллори недалеко от могилы протоиерея Левицкого
Лохов любил Боттичелли, о котором так хорошо когда-то сказал в своих «Образах Италии» П. Муратов: «…отвлечённость его искусства, тот интеллектуализм, который уподобляет его душу лёгкому, текучему и бесцветному пламени — ведь это флорентинская черта… Чертой теперешнего и прежнего интеллектуализма является наклонность к духовному странствию. Наша мысль вечно бродит в далёких и прошлых мирах, скользя бездомной тенью у чужих порогов, у потухших домашних очагов, у покинутых алтарей и заброшенных храмов. Боттичелли преклонялся перед Данте, изучал его поэму, рисовал её и писал к ней комментарии. Но какое одиночество испытывала его душа, у которой не было никакого Вергилия и никакой Беатриче». Муратов испытывал это одиночество, стоя перед «Рождением Венеры» в Уффици. И мы испытываем — и радость, и одиночество, и печаль, и бесцветное, лёгкое пламя наших душ колеблется и вспыхывает ярче, когда ранним зимним утром в музейном зале плывёт нам навстречу Венера
«Срок нашего пребывания во Флоренции заканчивается через четыре часа… Здесь, во Флоренции, мы прожили З1/2 недели. Я немного поправился и пополнел как-будто… Видался ещё некоторыми русскими здесь, из здешней колонии. Нас обнаружили, когда мы ходили в русскую церковь на вынос плащаницы и к заутрене. И эти русские, больше всё титулованные, оказались милыми, приветливыми и любезными. Да и взгляды наши сошлись», — сообщает С.В. Рахманинов своему другу и секретарю Е.И. Сомову 12 мая 1924 г. Легко себе представить, как Рахманинов входит в церковный двор через распахнутые чугунные ворота, увенчанные двуглавыми орлами, медленно поднимается по ступенькам, входит в притвор, потом в церковь. В притворе справа в углу стоит на подставке колокол, снятый с крейсера «Алмаз». Никто не смог мне объяснить, как он попал во Флоренцию. Но о крейсере нашлось упоминание в книге мемуаров архиепископа Иоанна Сан-Францисского: «Летом или осенью 1919 года, прибыв в Севастополь, я был зачислен во флотскую Беспроволочно-телеграфную школу и, как „охотник флота первой статьи“, был назначен на должность радиста на крейсер, бывшую императорскую яхту „Алмаз“. Кораблём командовал Н.С. Чириков. Радиотелеграфная рубка крейсера „Алмаз“ была моим последним русским жилищем». А церковь, где стоит теперь колокол с «Алмаза», была «последним русским жилищем» для многих эмигрантов третьей волны
Почти сорок лет всеми церковными делами заведовала скончавшаяся в августе 1988 г. Мария Васильевна Олсуфьева. За несколько лет перед смертью за-за болезни она передала своё сложное хозяйство Анечке Воронцовой. О Марии Васильевне надо писать отдельно — блестящая светская женщина, первоклассный синхронный переводник, друг Андрея Дмитриевича Сахарова, друг всех нас, кого она приютила в разное время в крохотной квартирке при церкви, помогавшая в жизни сотням людей, она была и останется ангелом-хранителем этого русского гнезда во Флоренции. Каждый уголок в церкви носит следы её трудов, её забот. За несколько лет более или менее активной эмиграции из Советского Союза в церкви нашло пристанище около 400 семей. И каждая оставила в толстой общей тетрадке несколько слов благодарности людям, помогшим им в трудное время — Марии Васильевне Олсуфьевой, Нине Андриановне Харкевич, американцу Эду Филипсу
* * *
Если выйти из флорентинского вокзала и пересечь шумную площадь, то можно попасть в церковь Санта Мария Новелла, сначала в самый храм, где Богоматерь Мазаччо скорбно смотрит со стены, потом в первый двор с зеленоватыми фресками Учелло, потом во второй двор, где надгробные плиты тихо шепчут по-латыни о давно ушедших жизнях. И вдруг среди этого латинского шёпота, почти как крик, русские буквы: «Викентий Меленевский, родился в Харьковской губернии, скончался во Флоренции в 1857 году. Помолитесь за его душу». Прав Корсаков — «грустно умирать далёко от друзей». Ну что же, помолимся, как умеем, и за безвестного Меленевского, и за пушкинского друга Корсакова, и за наших друзей, и за этот город, одаривший нас радостями и печалями