Феруччи хотел было броситься к ногам Лавинии, но та удержала его жестом.
— Да, я принимаю вашу любовь, но не торопитесь, синьор Гаетано. Раз вы согласны быть моим рыцарем (я думаю, это не непонятно вам), то вы должны исполнять все мои желанья беспрекословно и точно. Не думайте, что это только уловка, желанье освободиться от докучного искателя. Я говорю совершенно откровенно и нисколько не лукавлю. Притом я не отнимаю у вас надежды, что ваша любовь достигнет и других результатов
Феруччи снова бросился к ногам Лавинии. Синьора Перелла, улыбаясь, но хмуря лоб, наконец, продолжала с подавленным вздохом и смотря поверх счастливого и смущённого Гаетано:
— Кто не хочет страдать от жестокости других, сам не должен быть жестоким. Кто знает страданья любви, тот сам постарается не причинять другим таковых же. А между тем я знаю, что, сами мучаясь от жестокостей страсти, вы — причина терзаний, которые едва не свели в могилу прекрасную и достойную даму. Вот мой первый приказ (голос Лавинии звучал странно и, казалось, слегка дрожал). Научитесь быть милосердным.
— Но, синьора, я же вас… начал было Гаетано, но синьора Перелла, овладев собою, прервала его:
— Я знаю, что меня вы любите, и вовсе не хочу, чтобы ваше чувство исчезло, но, как рыцарь, вы исполните моё желание, не допытываясь ни цели его, ни причины
С этими словами Лавиния взяла Гаетано за руку и подвела к двери, завешенной ковром. Отдёрнув завесу, она протянула руку, словно приглашая юношу обратить внимание на открывавшееся зрелище
Прямо против двери на низеньком стуле сидела красавица с золотыми волосами, перевитыми жемчугом. Её зелёное платье пышными волнами покрывало пол, в руках она держала большую теорбу на розовой ленте, но не играла; белая рука просто покоилась на струнах, не извлекая звуков. Влажный рот её был полуоткрыт, большие светлые глаза устремлены прямо вперёд; она сидела так неподвижно, что можно было принять её за восковую куклу. Наконец, на глазах её навернулись слёзы. Дама протянула руки вперёд и Лавиния, втолкнув гостя к златокудрой красавице, замкнула дверь и долго стояла, то хмурясь, то беззвучно и весело смеясь
II
Гаетано не особенно охотно принялся исполнять желание своей дамы; досада и неприязнь к монне Эрнестине, с которой ему поневоле приходилось проводить дни и вечера, мешали ему беспечно предаваться развлечениям. Кроме того, разумеется, всякому влюблённому, да ещё так, как был влюблён Гаетано Феруччи, тем труднее оказывать всяческие любезности и внимание не той, которою полно его сердце. Но Гаетано как бы раздвоился душою: увлёкшись, в конце концов, словно и не на шутку, г-жей Эрнестиной, он тем не менее думал и страдал об одной Лавинии. Как это ни странно, история с Эрнестиной также его заняла, и он, не переставая любить монну Перелла, испытывал все перепитии тревожной и изменчивой любви. Всё шло по предписанному от века порядку. Сначала ухаживанье, серенады, ценные подарки, записки, мимолётные свиданья. Хотя нужно отдать справедливость даме Эрнестине — она не томила своего «вздыхателя поневоле» долгими ожиданиями, но за то дала ему возможность вдоволь насладиться муками ревности. Будучи от природы не суровой, Эрнестина скоро стала оказывать своё внимание то одному, то другому, уверяя в то же время Гаетано, что его одного она любит по настоящему
Феруччи ревновал, сердился, плакал, умолял, был ранен на дуэли, но делу всё это мало помогало, и его дама даже наружно не меняла своего поведения. Наконец, молодой человек махнул рукой, всё чаще вспоминая о монне Лавинии