На следующее утро он был с визитом, когда Барди ещё спала; вечером принёс цветы в уборную, ужинать не ездили. Он бывал в театре всякий раз, как играла Филумена; к этому привыкли и считали в порядке вещей. Артистка привыкла также почти всякий раз, как выходила на балкон, видеть идущего мимо по улице Карло, который приподымал соломенную шляпу, улыбался и проходил
Однажды случилось так, что она сидела одна с лёгкой мигренью, представления вечером не было, д’Орсо куда-то пропал, дня три его не было видно. Она только сейчас обратила на это внимание, рассеянно наигрывая неаполитанские песни. Чувство к Флоренции, как к родному городу, охладело и Барди думала уже о близкой поездке тоже не очень радостно. Как-то однообразна жизнь в своей пестроте
Она съела конфету, поправила цветы в вазе, тоскливо взглянула на толстую рукопись молодого поэта, — «Пурпурная девственность», — сыграла тихохонько ещё песенки две и вышла на балкон. После комнаты с жалюзи горячие камни мостовой казались белыми, серые листья сквера не шевелились и на безлюдной площади так заметно шла фигура Карло в белом. Он шёл медленно, держа шляпу в руке и отирая лоб голубым платком
— Синьор д’Орсо! — окликнула его Филумена, — если вы не торопитесь, зайдите ко мне на минуту! Не следует так забывать друзей!
Мальчик надел шляпу и вошёл в подъезд.
Актриса закрыла балконную дверь и в комнате сразу стало темно и прохладно; сильнее запахло цветами, пудрой и шоколадными конфетами.
Карло, пришедший с солнца, не сразу заметил Филумену, и шёл скорее на её голос к дивану.
— Ничего, что я вас зазвала? Я вас давно не видела и мне скучно сегодня.
Д’Орсо поклонился.
— Вы шли не на свиданье?
— Нет.
— Кстати, куда вы ходите мимо меня, если это не секрет?
Мальчик чуть слышно ответил:
— Никуда. Я хожу в надежде увидеть вас.
Филумена протянула с дивана руку, такую бледную в полумраке.
— Благодарю вас, д’Орсо, — сказала она серьёзно. Потом замолкла, задумавшись, не отнимая руки и словно не замечая, что молодой человек гладит эту тонкую руку.
— Как вы прекрасны сегодня! Именно сегодня!
Филумена, ничего не отвечая, продолжала молчать; наконец, начала медленно, будто сама себе:
— Любовь! Вы любите меня, д’Орсо, я это знаю! И вы любите не так, как другие. Я ничего не говорила, боясь себя, боясь нарушать ваше чувство. Оно — как свежий утренний ветер в такой вот комнате! Я сама себя чувствую около вас молодой и простой… Ваша любовь делает чудо! Боже мой! Я молчала, ждала, опасалась, но теперь я вижу свою ошибку. Я люблю вас, д’Орсо, люблю такою любовью, которой сама удивляюсь, какую знала только на сцене!..
Филумена говорила всё это, не двигаясь; потом, умолкнув, закрыла глаза, словно в ожидании. Карло осторожно поцеловал её тёмные веки и тоже молчал, тихонько гладя её руки, будто не знал или позабыл другие ласки. Наконец, начал, останавливаясь, словно, подбирая слова:
— Я не могу верить своему счастью! Если для вас моя бедная любовь представляет что-то новое, то для меня она — совсем небывалая, будучи первой и, надеюсь, единственной. Не только ваш талант, ваш гений меня поработил. С той минуты, как я увидел это поблёкшее лицо, эти усталые (словно от собственного огня усталые) глаза, эти следы страстей и желтоватые, прозрачные руки…