ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
<…>
Они шли по прямой дорожке через лужайку и клумбы с неясными в сумерках цветами к террасе; беловатый нежный туман стлался, бежал, казалось, догоняя их: где-то кричали совята; на востоке неровно и мохнато горела звезда в начавшем розоветь тумане, и окна в переплётах старинного дома прямо против них, все освещённые, необычно и странно горели за уже отражающими утреннее небо стёклами. Уго кончил насвистовать свой квартет и молча курил папиросу. Когда они проходили мимо самой террасы, не достигая головами низа решётки, Ваня, явственно услыша русский говор, приостановился
— Итак, вы пробудете ещё долго в Италии?
— Я не знаю, вы видите, как мама слаба; после Неаполя мы пробудем в Лугано, и я не знаю сколько времени.
— Так долго я буду лишён возможности вас видеть, слышать ваш голос… — начал было мужской голос. — Месяца четыре, — поспешно прервал его женский. — «Месяца четыре!» — как эхо повторил первый. — Я не думаю, чтобы вы стали скучать…
Они умолкли, услышав шаги поднимающихся Вани и Орсини, и в утренних сумерках была только смутно видна фигура сидящей женщины и стоявшего рядом не очень высокого господина
Войдя в зал, где их охватило несколько душное тепло многолюдной комнаты, Ваня спросил у Уго:
— Кто были эти русские?
— Блонская, Анна, и один ваш художник, — не помню его фамилии.
— Он, кажется, влюблён в неё?
— О, это всем известно, так же, как его распутная жизнь.
— Она красавица? — спрашивал несколько ещё наивно Ваня.
— Вот, посмотрите
Ваня обернулся и увидел входящей тоненькую бледную девушку, с гладкими зачёсанными низко на уши тёмными волосами, тонкими чертами лица, несколько большим ртом и голубыми глазами. За нею минут через пять быстро вошёл, горбясь, человек лет 26-ти, с острой белокурой бородкой, курчавыми волосами, очень выпуклыми светлыми глазами под густыми бровями цвета старого золота, с острыми ушами, как у фавна
— Он любит её и ведёт распутную жизнь, и то и другое всем известно? — спрашивал Ваня.
— Да, он слишком её любит, чтобы относиться к ней как к женщине. Русские фантазии! — добавил итальянец
Разъезжались, и толстый духовный, закатывая глаза, повторял:
— Его святейшество так устаёт, так устаёт…
В окна резко сверкнул луч солнца и слышался глухой шум подаваемых карет
— Итак, до свидания во Флоренции, — говорил Орсини, пожимая руку Ване.
— Да, завтра еду
Они все лежали на покрытых цветными стёгаными тюфячками подоконниках: синьоры Польдина и Филумена в одном окне и синьора Сколастика с кухаркой Сантиной — в другом, когда монсиньор подвёз Ваню по узкой, тёмной и прохладной улице к старому дому с железным кольцом вместо звонка у двери. Когда первый порыв шума, вскрикиваний, восклицаний улёгся, синьора Польдина одна продолжала ораторствовать:
— Уллис говорит: «привезу синьора русского, будет жить с нами». — Уллис, ты шутишь, у нас никогда никто не жил; он — принц, русский барин, как мы будем за ним ходить? — Но что брату придёт в голову, он сделает. Мы думали, что русский синьор — большой, полный, высокий, в роде, как мы видели господина Бутурлина, а тут такой мальчишечка, такой тоненький, такой голубчик, такой херувимчик, — и старческий голос синьоры Польдины умилённо смягчался в сладких кадансах
Монсиньор повёл Ваню осматривать библиотеку, и сёстры удалились на кухню и в свою комнату. Монсиньор, подобрав сутану, лазил по лестнице, при чём можно было видеть его толстые икры, обтянутые в чёрные домашней вязки чулки и толстейшие туфли; он громко читал с духовным акцентом названия книг, могущих, по его мнению, интересовать Ваню, и молча пропускал остальные, — коренастый и краснощёкий, несмотря на свои 65 лет, весёлый, упрямый и ограниченно-поучительный. На полках стояли и лежали итальянские, латинские, французские, испанские, английские и греческие книги. Фома Аквинский рядом с Дон-Кихотом, Шекспир — с разрозненными житиями святых, Сенека — с Анакреоном