Орсини докурил свою папиросу и вошёл в дом, и Ваня, оставшись один, всё думал о сутуловатом молодом художнике со светлыми, кудрявыми волосами и острой бородой, и со светлыми, серыми, очень выпуклыми, под густыми бровями цвета старого золота, глазами, насмешливыми и печальными. И почему-то ему вспомнился Штруп
Из залы доносился голос m-me Монье, птичий и аффектированный:
— Помните, у Сегантини, гений с огромными крыльями над влюблёнными, у источника на высотах? Это у самих любящих должны бы быть крылья, у всех смелых, свободных, любящих.
— Письмо от Ивана Странник; милая женщина! Посылает нам поклон и благословенье Анатоля Франса. Целую имя твоё, великий учитель.
— Ваша? на слова д’Аннунцио? Конечно, разумеется, что же вы молчали?
И был слышен шум отодвигаемых стульев, звук фортепиано в громких и гордых аккордах и голос Орсини, начавшего с грубоватою страстностью широкую, несколько банальную, мелодию
— О, как я рада! Дядя, говорите? бесподобно! — щебетала m-me Монье, выбегая на террасу, вся в розовом, рыжая, безобразная и прелестная.
— Вы здесь? — наткнулась она на Ваню, — новость! Ваш соотечественник приехал. Но он не русский, хотя из Петербурга; большой мне друг; он — англичанин. А? что? — бросала она, не дожидаясь ответа, и скрылась навстречу приезжим по широкой проезжей дороге в саду, уже освещённом луной.
— Ради Бога, уйдёмте, я боюсь, я не хочу этого, уйдёмте, не прощаясь, сейчас, сию минуту, — торопил Ваня каноника, сидевшего за мороженым и смотревшего во все глаза на Ваню.
— Но да, но да, моё дитя, но я не понимаю, чего вы волнуетесь; идёмте, я только найду свою шляпу.
— Скорей, скорей, cher рèге! — изнывал Ваня в беспричинном страхе. — Сюда, сюда, там едут! — свёртывал он в бок с главной дороги, где был слышен стук копыт и колёс экипажа, и на повороте по узкой дорожке на лунный свет неожиданно, совсем близко от них, вышли, обойдя ближайшей дорогой, m-me Монье с несколькими гостями и безошибочно, ясно освещённый, несомненный, при лунном свете — Штруп
— Останемтесь, — шепнул Ваня, сжимая руку каноника, который ясно видел, как улыбающееся, взволнованное лицо его питомца покрылось густым румянцем, заметным даже при луне
Они выехали на четырёх ослах в одноколках из-под ворот дома, построенного ещё в XIII веке, с колодцем в столовой второго этажа, на случай осады, с очагом, в котором могла бы поместиться пастушья лачуга, с библиотекой, портретами и капеллой. На случай холода при подъёме лакеи выносили плащи и пледы, кроме посланных вперёд с провизией. Приехавшие из Флоренции через станцию Борго-сан-Лоренцо, потом на лошадях мимо Скарперии с её замком и стальными изделиями, мимо Сант-Агаты, спешили кончить завтрак, чтобы за-светло вернуться с гор, и без разговоров слышен был только стук вилок и ножей и одновременно уже ложечек в кофе. Проехавши виноградники и фермы среди каштанов, поднимались всё выше и выше по извилистой дороге, так что случалось первому экипажу находиться прямо над последним, покидая более южные растения для берёз, сосен, мхов и фиалок, где облака были видны уже внизу. Не достигая ещё вершины Джуого, откуда, говорилось, можно было видеть Средиземное и Адриатическое моря, они увидели вдруг при повороте Фиренцуолу, казавшуюся кучкой красносерых камней, извилистую большую дорогу к Фаенце через неё и подвигавшийся старомодный дилижанс. Дилижанс остановился, чтобы дать одной из пассажирок выйти за своей нуждой, и возница на высоких козлах мирно курил в ожиданьи, когда опять можно будет тронуться в путь