— Он был родом из Вифинии; Вифиния — Швейцария Малой Азии с зеленеющими горами, горными речками, пастбищами и он был пастухом раньше, чем его взял к себе Адриан; он сопровождал своего императора в его путешествии, во время одного из которых он и умер в Египте. Носились смутные слухи, что он сам утопился в Ниле, как жертва богам за жизнь своего покровителя, другие утверждали, что он утонул, спасая Адриана во время купанья. В час его смерти астрономы открыли новую звезду на небе; его смерть, окружённая таинственным ореолом, его, оживившая уже приходившее в застой искусство, необыкновенная красота, действовали не только на придворную среду, — и неутешный император, желая почтить своего любимца, причислил его к лику богов, учреждая игры, возводя палестры и храмы в его честь, и прорицалища, где на первых порах он сам писал ответы старинными стихами. Но было бы ошибкой думать, что новый культ был распространён насильно, только в кружке царедворцев, был оффициален и пал вместе с его основателем. Мы встречаем гораздо позднее, несколькими почти столетиями, общины в честь Дианы и Антиноя, где целью было — погребение на средства общины её членов, трапезы в складчину и скромные богослужения. Члены этих общин — прототипов первых христианских — были люди из беднейшего класса, и до нас дошёл полный устав подобного учреждения. Так, с течением времени божественность императорского любимца приобретает характер загробного, ночного божества, популярного среди бедняков, не получившего распространение как культ Митры, но как одно из сильнейших течений обожествлённого человека
Каноник закрыл тетрадку и, посмотрев на Ваню поверх очков, заметил.
— Нравственность языческих императоров нас не касается, моё дитя, но не могу от вас скрыть, что отношение Адриана к Антиною были, конечно, далеко не отеческой любви.
— Отчего вы вздумали писать об Антиное? — равнодушно спрашивал Ваня, думая совсем о другом и не глядя на каноника.
— Я прочитал вам написанное сегодня утром, а я вообще пишу о римских цезарях
Ване стало смешно, что каноник пишет о жизни Тиберия на Капри и он, не удержавшись, спросил:
— Вы писали и о Тиберии, cher père?
— Несомненно.
— И об его жизни на Капри, помните, как она описана у Светония? Мори, задетый, с жаром заговорил:
— Ужасно, вы правы, друг мой! Это ужасно, и из этого падения, из этой клоаки, только христианство, святое учение могло вывести человеческий род!
— К императору Адриану вы относитесь более сдержанно?
— Это большая разница, друг мой, здесь есть нечто возвышенное, хотя, конечно, это страшное заблуждение чувств, бороться с которым не всегда могли даже люди, просвещённые крещением.
— Но в сущности в каждый данный момент не одно ли это и то же?
— Вы в страшном заблуждении, мой сын. В каждом поступке важно отношение к нему, его цель, а также причины, его породившие; самые поступки суть механические движения нашего тела, неспособные оскорбить никого, тем более Господа Бога. — И он снова открыл тетрадку на месте, заложенном его толстым большим пальцем
Они шли по крайней правой дороге Cascine, где сквозь деревья виднелись луга с фермами и за ними невысокие горы; миновав ресторан, пустынный в это время дня, они подвигались по всё более принимавшей сельский вид местности. Сторожа со светлыми пуговицами изредка сидели на скамейках и вдали бегали мальчики в рясках под надзором толстого аббата <…>
{Первая книга рассказов. — М.: Скорпион, 1910}