Волнение начинается с первых шагов и не отпускает. Вот — знакомое с юности, сопровождавшее жизнь, ставшее, в воображении, частью её, теперь снова поданное. Жив-ли человек? Не ослабло-ли восприятие, не потускнело-ль казавшееся прекрасным? Человек ещё жив, и каков бы он ни был, любви и волнения его всё те-же, только болезнь искусства стала острей и в комнате Ботичелли, перед Мадонной, Венерой и Примаверой мог бы он вспомнить как Анита заплакала перед Беллини в Венеции. Трудно сказать, что прекраснее объективно. Но одно больше доходит до сердца, пронзает, выводит в иной мир, другое меньше. Было время когда Ботичелли ничего людям не говорил, может быть и впоследствии многим не скажет, но вот мы, на нём вскормленные, его нежностью, светом, грустью пронзённые, так и уйдём уж c ним. Расставаться поздно и не к чему
А портрет герцога Федериго Урбинского, письма Пьеро делла Франческо, встречен был тоже как давний, дорогой друг — профиль с горбатым носом на фоне светлого итальянского пейзажа — всё это чистая и верная рука того, кто десять лет жизни отдал своих отдал Собору в Ареццо, написав там главный труд жизни. (А герцог был самый настоящий: кондотьер, воин, владелец лучшей в Италии библиотеки. Печатное считал пустяковым. Собирал только рукописи, уники с миниатюрами)
В прежние времена из Уффици длинными коридорами, пересекая мост Понте Веккио можно было пройти прямо за Арно, в Палаццо Питти. Теперь нельзя. Понте Веккио цел, но квартал за Арно разрушен, почти вплоть до Питти, как погибли и все другие мосты чрез Арно (один из них, Trinita — драгоценный). Война задела таки Флоренцию и этого нельзя переносить без ужаса. Но ещё Бога благодаришь, что главное уцелело: хотя разрушено и в двух шагах от Уффици, и та церковь Сан Стефано, где Боккаччио шестьсот лет назад впервые комментировал Данте, стоит средь развалин, доходящих до самого Меркато Нуово, тут из морды Кабана и до сих пор льётся струйка воды — некогда жена моя подвязывала ему ленточку, а теперь мы тоже приласкали его и попрощались
Нам объяснили, что разрушенное не столь быстро восстанавливается потому, что был спор, как именно восстанавливать. Ныне он разрешён: сделают в стиле погибшего <…>
Флоренция нашего времени была городом хоть и оживлённым, но несколько провинциальным, простым. Теперь, как большинство городов Италии, стала гораздо блестящей, наряднее и населённей. (Изобилие людей всюду в Италии чувствуешь). На via Calzaioli вместо скромных магазинчиков великолепные витрины. Движение такое, что углы улиц обнесены загородками, перейти можно только по сигналу. На Piazza Vittorio Emmanuele вместо того кафе простенького кафе с красными фраками, где некогда по вечерам читали мы газету «Речь», ныне роскошное Gigli, очень дорогое, с прославленным мороженым. Какие пирожные, какой белизны хлеб, булочки, какое кофе! — не только тут, но вообще во Флоренции. А наряды, одежда, обувь? Та-ли это Италия, которую принято было считать чуть не последней, захолустной и отсталой страной?
Времени у нас мало, мы старались обойти все любимые и святые места — каждый час и минута наполнены. Нельзя сказать, чтобы мы ленились во Флоренции
В ледяном великолепии капеллы Медичи так-же прекрасна «Ночь» (Микель Анджело) с вечною грустью заснувшая, полуушедшая. На голой, сухой площади всё сидит Джиованни делле Банде Нере, на мраморном пьедестале. Но нет тех красных шуб с собачьими воротниками, за тринадцать лир, что висели рядком <…> — их покупали извозчики. Нет и ларьков букинистов, откуда увозили мы Петрарку и Сакетти, Дино Компаньи. Теперь больше съестное