Борис Константинович Зайцев. Италия. Пиза

Всё странное, удивительное в Пизе собралось на кафедральной площади. Очень всё это не похоже ни на что. В самом дальнем конце города светлая, многовоздушная площадь; вся поросла зелёной лужайкой; рядом городские стены, зубцы, и дальше огороды и поля, а на самой лужайке «жемчужины архитектуры»: собор, баптистерий, башня. Только что вы подошли к башне, неудовольствие по поводу неё проходит: нет, это славная мраморная башня в «кружеве колонн», и когда вы взбираетесь по ней, каждый этаж даёт новый — и дальше и шире — вид. Вид на Пизу сквозь эти пламенно-белые колонны прекрасен. Внизу всё уменьшающаяся площадь, но рядом растёт собор, и отсюда можно ближе и родственнее рассмотреть его верх. Вы как будто бы сродни ему здесь, на этой высоте. Белый, белый мрамор, ажуры, статуйки на углах, гриф, химеры, апостолы — двенадцатый век! И всё стоит в той же красе, «беломраморности» своей. А баптистерий: круглый, с гениально бегущим вверх и тающим куполом, певучими линиями и со всеми этими резьбами и фигурами — мало есть такого цельного и единого; баптистерий входит в мозг как дивная реализация одной идеи; точно божеским глазам предносилось видение архитектурное, — а его взяли и осуществили

И древние нищие бродят по этой площади; сидят у собора на паперти перед дверью Иоанна Баннануса, давнишнейшего мастера XII-го века; на двери гиератические барельефы из св. Писания, а калеки и убогие поют своими слепыми голосами — тут же, и это так идёт к старой, старой Пизе. Ведь она чего не видела. Вот вы сидите на башне, и читаете про самую башню; всегда вам казалось, что это взяли и для потехи выстроили «наклонную башню в Пизе». А здесь драма, опять. Ведь столетия строили, и грунт оседал и оседал; о, мы видим тебя, далёкий художник, несчастный друг тринадцатого века в плаще и высокой узенькой шляпе, как тогда носили; и твоё отчаянье, и мука, и бессонные ночи и одна распаляющая мозг мысль: как спасти? как спасти? В человеческих ли силах вывести её кверху, её, над которой бились лучшие архитекторы. Может, сам Бог против того, чтобы глядела она в небо, — и топит одну её сторону в своих каких-то зыбях

Да, ты разбивал свой мозг в усилиях, ты один шёл против всего — и ты одолел. Великая Пиза, царственная и несчастная, вывела-таки свою кампаниллу на изумление всего света. Размеры колонн с одного бока увеличивали, с другого уменьшали; башня выгнулась, но стоит. Но как во всём великом каждый камешек кипит тут страданием

Теперь широкий ветер ходит здесь пустынно и прохладно; на все четыре конца видны равнины и луга Пизы, с милым (по Флоренции) Арно, изливающимся луками в море. Некогда тяжкие корабли доходили по нем до города, а теперь там только, в туманном горизонте, чувствуешь влагу моря; там плавали эти пизанцы на своих судах, воевали у Палермо, и там же трагически гибли под Мелорией. Но всё это было, и было. Сейчас же чёрными козявками бегут по равнине поезда из Пизы, и те, кому путь на Болонью, Лукку, подбегают к горной цепи (Пизанские горы) и пропадают там. Над горами же ходят облака, бродят тени от них пёстрыми узорами и дальше, там, где-то, вглуби верно, белеют каменоломни — мрамор, Каррара

____________

В искусстве Пиза дала главнейше скульптуру; живописи не было своей. Но скульпторы — Николо Пизано, Джованни Пизано — громоздятся в сознании каменными титанами. Особенно Николо-отец. Безмерно-древнее что-то, библейское, страшное есть в его вещах; будто видна душа камня, и того именно, седого, из которого можно сделать жертвоприношение Исаака; да и сам Николо мог бы принести в жертву не хуже Авраама. Да, ветхий завет, гиератичность, как у Боннануса; Дева Мария не из его сюжетов. Дева Мария выходит остроугольная, сухо-величественная Пизанская Волчица какая-то