Борис Константинович Зайцев. Из «Дальнего края»

Мужчинам не хотелось спать. Уложив Лизавету — хоть и не без протестов с её стороны, — они направились бродить ещё

XLI

В двенадцать часов Флоренция почти пуста. Есть огни у Гамбринуса, на площади Виктора Эммануила да в кафе Рейнингауз, там же. В кафе Рейнингауз лакеи в красных куртках. За столиками иностранцы и много артистических молодых людей. Есть, конечно, и русские. Как во всех кафе rendez vous des artistes [для встреч артистов], кофе у Рейнингауза плох, но дух учреждения приятен

Здесь они посидели недолго, выпили коньяку и отправились на S. Miniato. Почему они туда именно пошли, решить трудно, но так захотелось

На берегу Арно, за башней S. Niccolo, Алёша неожиданно спросил:
— А ты знаешь, кого я в Риме встретил?
Петя не мог догадаться.
— Да, это нелегко. Твою прежнюю симпатию. Помнишь, Ольгу Александровну?
Петя замедлил шаг.
— Да не может быть? Как так?
— Очень просто.
Алёша закурил итальянскую сигаретку.
— Отец её умер, она одна, живёт теперь в Италии. Ну, Рим, русская колония, моментально и познакомился.
Петя сразу сообразил то, что давно приходило ему в голову: он не встречал её нигде в России и не слышал о ней ничего.
Алёша помолчал и сказал:
— Ах, очаровательная женщина, прелестная! Я говорю тебе это потому, что у вас давно всё это было, да ты теперь и Лизкин муж: чудная!
Он сдёрнул с головы шляпу и хлопнул ею по колену.
— Что там прятаться, я её люблю!
Петя ничего не сказал. Он шёл задумчиво, постукивая тростью.
В его душе воскресло былое, он был выбит из настроения. Он, конечно, не любил уж Ольгу Александровну. Но ему дорога была ранняя юность, её чистые, возвышенные чувства.
— Ты знаком с ней близко? — спросил он Алёшу.
Алёша ответил:
— Очень.
— Что ж, — сказал тихо Петя: — дай Бог вам счастья. Она, правда, прекрасная женщина.
— Мы говорили с ней много о тебе. Она хорошо о тебе отозвалась. Ты хотел бы её видеть?
Петя ответил не сразу. Он не мог сказать решительно ни да, ни нет.
— Я думаю, — наконец, произнёс он: — что этого не нужно. Не говоря уже о Лизавете, это и само по себе ни к чему. Что было, то было. Мы изменились, по-другому чувствуем. Наши пути разошлись

Они медленно подымались по дороге к S. Miniato. Четырёхугольная башня S. Niccolo осталась внизу. Стали открываться огоньки Флоренции

Решётчатые ворота к piazzale Michelangelo были заперты. Солдат с плюмажем, в гетрах пропустил их в калитку, и короткой, крутой тропинкой они пошли дальше. Журчали фонтаны. С каждым шагом город становился видней, обозначился знакомый изгиб Арно у Кашинэ, окаймлённый цепью фонарей. Звонили полночь. Во Фьезоле кое-где блестели огни

На скамье, на площадке, где стоит Давид, они сели. Никого не было сейчас тут, — лишь бродила пара сержантов — guardia [карабинеры], в штанах с лампасами и в треуголках

Петя сел на скамью, Алёша лёг, положив голову ему на колени. Шляпу он держал в руках и помахивал ею.
— Фу ты, Боже мой, — сказал он: — крутой подъём. А место чудеснейшее, это я всегда говорил. — Через минуту он прибавил: — Я повторяю, да это, ведь, всё равно, нигде мне так хорошо не было, как тут, в Италии. Удивительно хорошо.
— А вспоминаешь ты Анну Львовну? — спросил Петя.
Алёша повернулся и ответил:
— Да. Она была, а теперь её нет. Я теперь полон другим. Некогда, я, ведь, живу минуту. Раз, два и меня нет. Не люблю философствовать, но должен сказать, что в своей жизни не чувствую никакого фундамента. Да мне и самому недолго жить, я уж знаю. Мне что-то очень уж хорошо, видишь ли. И это, наверно, скоро кончится.
— А ты боишься, что кончится?
Алёша вздохнул.
— Нет. Я, брат, раз в метель замерзал, другой раз меня в Москве драгуны чуть не застрелили — хоть бы что. Жить люблю, это верно, — он сел и улыбнулся: — а умирать, так умирать. Всё равно, не отвертишься.
Через минуту он сказал:
— Я совершенно здоров, мне двадцать три года, и если я умру скоро, то это произойдёт от какой-нибудь глупости. Так уж мне на роду написано, это что говорить. Ну, да ладно. Видишь, вот тебе небо, такое, что нигде больше не найдёшь, звёзды удивительнейшие, Флоренция, красота, любовь. Сиди, дыши этим, и будет с тебя. А то некоторые мудрят очень. Например, Степан. Несчастный он человек, по-моему. И ничего из его жизни не выйдет.
— Степан, — сказал Петя: — ставит себе большие цели, только и всего. А выйдет ли из его жизни что, или не выйдет, это ещё посмотрим. Я не думаю, чтоб его жизнь была ничтожна.
— Не моего он романа. Медведь, лезет по лесу, сучья трещат… кому-то там хочет добра, а у самого лапы в крови… и по дороге давит мелюзгу.
Алёша зевнул и перевернулся