Борис Константинович Зайцев. Из «Дальнего края»

Небо было ясно, в звёздах; чуть бледнел рассвет. Вся уличка была полна овцами, тесной толпой спешившими куда-то. Их подгоняли пастухи. И эти серые овцы, и звёзды, тишина рассвета говорили о чём-то дочеловечески-далёком. Петя вспомнил халдейских пастухов и царей-волхвов. Он хотел разбудить Лизавету, но овцы прошли, как исчезает видение. Снова было тихо. Флоренция спала

Вечером следующего дня, ни о ком не думая, они сидели на площади Синьории, за столиком скромнейшего кафе

Темнело, зажигались огни. Пахло Флоренцией

Проезжал веттурин с англичанкой, чуть не задевая их. Флорентийцы болтали, стоя кучками посреди площади, другие пили кофе. На синем небе вырезалась башня Коммуны, освещаемая отсветом огней. Козимо гордо заседал на коне. Над всем висел нестройный, милый гам Италии

В это время подошёл певец с гитарой. Оглядев публику, он ударил по струнам. В этот тёплый вечер он пел так же, как всегда поют итальянские уличные певцы, о любви, горе покинутого юноши. Хорошо он пел, или плохо? Что было бы, если б он выступил в концерте? Этого нельзя было сказать, но здесь он казался частью вечера, жизни, сладостной и очаровательной каплей поэзии. Это чувствовали всё. Все внимательно его слушали: то, о чём он пел, — было настоящее, всеми некогда пережитое, всем близкое

Ему бросали в шляпу сольди. Бросил и Петя и, обернувшись — вдруг увидал Алёшу. Алёша, несколько возмужавший, с белокурой бородкой, в огромной шляпе, стоял в трёх шагах, тоже слушал, и не видел их

Через минуту они хохотали, целовались. Лизавета повисла на его шее и болтала ногами — к полному удовольствию итальянцев.
— Нет, — говорил Петя: — я глазам своим не поверил, стоит и стоит, как живой!
Лизавета слегка визжала.
— Послушай, ну как ты здесь, ну это очаровательно, да как ты тут очутился? Это же прямо что-то невозможное.
Алёша, по их расчётам, должен был жить в Риме: в качестве эмигранта.
— Что же такое? — сказал Алёша. — Сегодня тут, завтра там. Мало ли где я был. Я и в Ницце побывал

Оказалось, что и здесь он вёл бездомную жизнь: в Монте-Карло выиграл, и теперь бродил по Италии, частью двигаясь по железным дорогам, частью пешком, от городка к городку Тосканы, и от остерии к остерии. Пробирался же он в Рим, это верно, там у него появилась уж симпатия. Всё это Алёша выложил довольно быстро, и на каждом слове хвалил Италию

— Очень мне нравится, — говорил он. — Не страна, а радость. Я и не думаю теперь возвращаться. Бог с ней, с Россией, революцией. Тут останусь. У меня во Флоренции есть знакомые, предлагают работать на ферме, да я не хочу. Поживу в Риме, а там, может, в Генуе матросом наймусь — уеду куда глаза глядят. Посмотрю, по крайности, белый свет

По случаю встречи решили выпить. Алёша повёл их в кабачек, к своим друзьям на улицу Tavolini, где было знаменитое кианти

С хозяйкой он держался запросто. Его принимали за художника, он имел кредит и чувствовал себя превосходно

— Эрколе! — заорал он на маленького лакея, чёрного с лицом философа.
— Fiasco chianti! Marca verde! [Бутылка кьянти! Зелёной марки!]
Эрколе гаркнул на него так же оглушающе:
— Pronti-i! [Сейчас!]

Это была игра — орать друг на друга, чтобы слышно было на via Calzaioli

Они просидели тут часа два. У Алёши были знакомые шулера, гадалки, и он угостил вином синьору Италию, жену Эрколе, — толстую судомойку с усиками на губе

Лизавета подпила и хохотала. Выпил и Петя. Около двенадцати тронулись домой, напутствуемые лучшими пожеланиями