От середины двенадцатого до середины шестнадцатого века была Сиена городом-государством, управлялась не епископом, как прежде, а горожанами на выборном начале, и не подчинена была никакой иногородней или чужеземной власти; после чего она независимости лишилась, сохранив самоуправление, но теперь всего лишь муниципальное, под скипетром герцогов Тосканских
На половине этого четырёхсотлетия начался безостановочный упадок её заграничной торговли, как и веса в италийских делах, её могущества и её богатства. Однако, теряя значение, она не утрачивала лица. Да и значение теряла в чужих глазах, не в глазах своих граждан. Они попрежнему её любили, гордились ею, пеклись о её красе. Трудно им только стало от будущего ждать небывалого расширения мощи, затмевающего прежнее величие; гордились они поэтому её и своим прошлым, старину любили больше новизны. Сиена была Сиеной; второй Сиены в Тоскане, да и на свете, не было; это они знали, как мы это знаем теперь. Научились, видимо, даже к тому времени, как один лишь век оставалось их отчизне жить суверенной державой, не только ощущать всю прелесть её убранства и наряда, но и ценить своеобразие этой прелести
Давно уже, по крайней мере два века, она в искусстве шла своим путём; пыталась не раз, и всегда была бы рада свою соперницу, крылья обрезавшую ей, Флоренцию превзойти, но не следуя беспрекословно её примеру, не на её пути, а на собственном, свободно избранном
Не то чтобы мастеров её вовсе знать не хотела — Бернардо Росселлино тут строил, Гиберти, Донателло, молодой Микельанджело работал и для собора — но показательно всё же, что живописцев, тогда и позже призывали из Кремоны, из Вероны (Джироламо и Либерале для украшения литургических книг), из Умбрии (Перуджино и Пинтуриккио), из Ломбардии (ученика Леонардо Содому); из Флоренции не призвали ни одного. Недаром живопись её не от Чимабуэ и Джотто вела начало, а от Гуидо, Дуччио, Симоне. Им и осталась верна. В живописи всего ярче и упрямей проявилось своеволие Сиены
Гиберти в «Комментариях» — этой первой по времени краткой истории итальянского искусства — удивляется, что сиенцы своего Симоне Мартини выше ставят, чем своего же, но более смелого и передового на флорентийский взгляд Амброджио Лоренцетти, и странным ему кажется, что произведения Симоне всё ещё, через сто лет, считают они образцами недосягаемого совершенства. То и другое, как давным-давно заключили историки, сводится к одному: Флоренция смотрит вперёд, Сиена — назад. Но в отличие от живых наблюдений Гиберти, формула эта, превращаясь в доктрину, ведёт к досадным упрощениям. Сиена расставалась с прошлым менее легко, любила его горячей, но медленно двигалась туда же, куда во много раз увереннее и бодрее, хоть и не без остановок и возвращений вспять, устремлялась Флоренция. Тут и там совершался трудный переход от стародавнего, высокого, крепкого, но уже расшатанного уклада духовной жизни и художественного творчества к новому, совсем иному. Везде он совершался — по ту, и по сю сторону Альп. На дорогах и тропинках столь же разнообразных, как те, что вели через Альпы
Самой прямой дорогой была флорентийская. В искусстве она привела к возникновению нового стиля, постепенно вытеснившего готику, даже в итальянском истолковании её, и диаметрально противоположного ей, как по формам, так и по существу того, что сквозь них искусством выражено, сказано. Совершался, однако, переход на извилистых тропинках и внутри готики при очень далеко едущем, особенно в Италии, видоизменении и переосмыслении её, но без решительного с ней разрыва
Так было и в Сиене. Из старых её мастеров, Симоне всех ясней указал ей этот путь. Он и на заальпийское искусство, будучи понятней его мастерам, сильнее повлиял, чем Джотто. Сиена не искала к нему возврата: его здесь чтили, потому что шли по намеченному им пути, и за сто лет отошли от него, идя по этому пути на расстояние весьма заметное