Сиенская живопись не полностью конечно представлена в Сиене, но, как целое, ощущаешь её здесь всего полней. С флорентийской её не сравниваешь, которой вовсе тут нет, но видишь ясно и привязанность её к старине, и то, как подтачивает новизна эту старину, исподволь меняя её значение
Снова и снова идёшь в собор, в присоборный музей или в Палаццо Буонсиньори, где размещены картины Пинакотеки, — почти все сиенские картины, образующие как бы вторую, живописцами созданную Сиену; спускаешься в готическом этом дворце с верхнего этажа в нижний, медленно переходя от икон XIII века ко всё ещё сиенским, последним сиенским удивительным холстам Беккафуми, сверстника Рафаэля, пережившего его на тридцать с лишним лет, и которого лишь на три года пережила свободная Сиена. Спускаешься, и всё глубже уходишь в особый этот мир, не распавшийся за четыреста лет на отдельные миры, но где не переставали совершаться едва заметные, бережные перемены, покуда чародей этот — Беккафуми — не зажёг многоцветного костра, в чьём огне просиял и погас горний город Мадонны, созданный верой и мечтой обитателей Её земного города…
______★______
В городе этом, в Успенском соборе его, какой же и праздновать всех праздничнее праздник, если не Успение? Так было, так и осталось: самый торжественный день в Сиене 15-ое августа. Кони, скаковые, резвые, и тем надлежит это знать: завтра их по церквам поведут на благословенье, завтра главное большое Палио. Первое упоминание о нём: 1147. В честь Приснодевы, на небо взятой, его учредили, как и малое, июльское, много позже, в XVII веке, в прославление образа Её, принадлежавшего некогда Провенцану Сальвани
Но Палио — шестнадцатого — (им завершается праздник); начинался он издревле четырнадцатого. В канун Успения, ко всенощной, шёл весь город процессией в собор, сопровождая колесницу свою — кароччио — приносившую Пречистой знамя и свечу в память Монтаперти и обета, перед битвой данного
В самый же праздник открывалась шумная ярмарка на Кампо, а к собору шла новая процессия: вассалы Сиены — каждый со свечей зажжённою в руке, — митрофорные настоятели окрестных монастырей, владельцы замков, покорённые и выселенные оттуда, представители завоёванных и платящих дань Сиене городов
Нынче вассалов нет, и Монтаперти — далёкое воспоминание. Но 15-ое августа всё ещё праздник, и не церковный только, но и городской. Съезжаются сонмы чужеземцев на Палио, а в соборе не дремлют: дощатый настил снимают с пола, на две трети прикрывающий его. В день Успения, к обедне, предстанет мрамор его первопришедшим во всей своей расписной и узорной — единственной в мире — красе, и месяц ещё будет сиять во славу храму и граду, и Владычице их, а нам, пришельцам, на диво и на радость
— Что ж ты прежде, дьяк бестолковый, собор восхвалял, а молчал об таком чуде? — Берёг о нём весть про запас. Да и лучше поведать о нём, подходя к окончанию рассказа. Ведь и всю резьбу эту, пятьдесят шесть больших гравированных изображений, то чёрнолинейных по белому, а то и расцвеченных в два тона, к концу привели лишь за семь лет до того, как Сиена пришла к концу, когда сдаться ей горестно пришлось на милость испанского полководца. И всех дольше — тридцать лет — кто же трудился тут, как не последний мастер её Беккафуми, исполнивший последние тридцать пять (больше половины) огромных этих мраморных гравюр, виртуознейших, хитроумно оттенённых как бы сепией, и воистину прекрасных, как прекрасно и усердие это в конце, накануне конца. Начало же, что ч говорить, было давненько. Чуму ещё помнили…
Приступили к работам в 1369 году. Длились они, хоть и с перерывами, конечно, но без малого два века. Не иссякла воля, возникшая, следует думать, в связи с отказом от постройки нового собора. Говорили наверно: если им не в силах мы были Заступницу нашу почтить и мир удивить, пусть тогда наш старый собор украшен будет как никакой другой, как не снилось флорентийцам, как не мечталось и в Риме самому святейшему отцу. Не мечталось. быть может, и потому, что стены, окна, своды, потолки — другое дело; а ходить по такому полу, под ноги себе глядеть, на священные ступать изображения…