Возвращаясь в Сиену — есть премилый путь туда пешком — непременно думать мы будем о триптихе этом (чья пределла хранится в Пинакотеке), о его авторе, да и обо всей живописи сиенской времени св. Бернардина. Ещё не так давно приписывали триптих лучшему её мастеру Сассетте, но теперь условились называть его автора «маэстро делла Оссерванца», и произведения его научились от произведений Сассетты отличать. Немного позже написал он ещё более пленительный образ Рождества Богородицы, хранимый в музее недалёкого от Сиены городка Ашиано. И неоспоримым мне кажется мнение тех, кто ему, а не Сассетте приписывает житие Антония пустынника, изображённое на дощечках, разбросанных нынче по белу свету, но обрамлявших некогда образ этого святого, попавший в Лувр (сохранилась лишь центральная его часть). Детская непосредственность, поэтическая затейливость, умилённая зоркость — сиенские черты — сочетаются в них, и у этого мастера вообще, с удивительно чистым звучанием красок, линий, композиционного узора, достигаемыми лишь изредка такими, вероятно, зависимыми от него мастерами как Сано ди Пьетро и более близким ему (не по письму, а по духу) Джованни ди Паоло. Оба они на много лет его пережили, дожили до глубокой старости, но утрачивая постепенно то, что их роднило с ним, и в согласии с чем Джованни сочинил, — то есть, в мечте своей увидел — возвышенно-волшебные пейзажи рассказанного им жития Иоанна Крестителя
Дважды рассказал он его, но главки повествования уплыли в Лондон, Чикаго и другие дальние места. В Пинакотеке здешней нет ничего, что могло бы сравниться с чикагской версией ухода юного предтечи в пустыню, где видим мы его и вблизи, и вдали, но где он меньше ростом не стал, хоть вглубь и ушёл, тем самым подтверждая, что вся эта даль, эта высь, эта глубь, необъятные эти просторы, и скалы, возносящиеся до небес, что всё это — пространство не каждого дня, а мечты, так привольно улетающей туда, где ничему весомому, тяжкому, ничему каждодневному нет места
Сассетта! Сассетта — совсем другое дело… Тут спуск, однако; крутой; нужно под ноги глядеть. Будем скоро у Порта Овиле… Сассетта — художник крупнее всех этих мастеров, но Флоренция его коснулась; Мазолино, может быть и сам Мазаччио. У него пространство земное борется с пространством неземным: раккурсы, параллельные плоскости одна позади другой, начатки строгой перспективы… Все сиенские черты у него есть. Сказочник он. Житие Франциска рассказал, попечение о перспективе фантазии подчинив, почти так же сказочно-правдиво, как рассказали другие Иоанново или Антониево житие. Но в крупнофигурных алтарных образах искал объёма, и с ним соизмеримой глубины, правды — не сказочной, а правдоподобной. Они тем и знаменательны, что он её искал, тем и хороши, что не совсем он её нашёл; но кое в чем — от поисков этих — немножко и мучительны. Конечно, будь он Мазаччио, судили бы мы иначе. Будь он в живописи Якопо делла Куэрчиа, получилось бы не то. Но Мазаччио не было, и не могло быть в Сиене; а если в скульптуре был у неё делла Куэрчиа, то это чудо, да и столь чудесное, что для её искусства оно больших последствий не имело. Был он лет на шесть старше Бернардина, и умер за шесть лет до него. Но как странно, что они были современники, как удивились бы мы, если-бы там наверху, на одном из алтарей Оосерванцы увидели такой его рельеф, как в Баптистерии, такую Мадонну его, как в церкви Сан Мартино!
Вот мы и у ворот, у Овечьих Ворот, у пастушьих ворот старой нашей Сиены. Хоть и шёл к закату её день, но разве была она бедна, когда тот потомок Франциска и этот предок, по духу, Микельанджело могли на её улицах встречаться, и проповедывать друг другу наперекор там, куда мы теперь идём? Разные, разные были это проповеди; недаром все дороги Сиены тогда вели, как и нас ведут на Кампо. И бранчливые, влюбчивые, насмешливые, чувствительные сиенцы так же охотно любовались наконец-то в мрамор одетым фонтаном своим Фонте Гайа, как и слушали земляка своего Бернардина, когда он тут же напротив наставлял их и развлекал… Его эмблема и теперь на фасаде их дворца. Фонтан заменила плохая копия прошлого столетия. Пострадавшие от непогод оригиналы Якопо делла Куэрчиа нашли убежище во дворце, где мы их осматриваем с восхищением и грустью. Но если представить их себе в прежней их силе и красе, в их грозном почти, нео-римском, библейском быть может, но никак не евангельски францисканском величии, станет сразу же ясно, что Сиена всем прочим искусством своим, ещё и в этой половине XV века близка не им, а мастеру Оссерванцы и духу своего, совсем не помышлявшего об искусстве «поверелло», босячка и «беднячка». Оттого тихим именем его и позволено назвать беспокойное это время