На холме, где сейчас мы стоим, и где отшельники селились издавна, построил себе келейку, а потом и церковку, первую «оссерванцу», возле которой нашли себе кров и другие братья монахи, блюстители устава. Через полвека с лишним, после смерти его, сохранив его келью, церковку заменили церковью, для постройки которой обратились к лучшему архитектору Сиены, а в год, когда исполнилось пятьсот лет с его кончины, бомбами была разрушена вместе с церковью и келья, — восстановленная нынче; там хранятся кое-какие памятники о нём
Проповеди Бернардина частью были записаны. Они полны любопытных бытовых чёрточек, не лишены юмора, порою в них вставлены целые новеллы. Увещанием, но и насмешкой борется он в них с лицемерием и распущенностью духовенства, с корыстолюбием и жестокосердием горожан, что пожирней, с празднословием, тщеславием и вольностью нравов во всех сословиях. Горячей всего печётся он о миролюбии, о прекращении семейных распрей и всяческих внутригородских раздоров. Его главный религиозный мотив — почитание имени Господня, беспрестанно повторяемого в молитве, навлёкшей на него (как в недавнее время на наших имяславцев) даже и обвинение в ереси — сочетается в наставлениях его с этим миротворческим мотивом
Эмблемой он себе избрал монограмму имени Иисуса с лучами, как из солнца, исходящими из неё, и увещал горожан ею заменить родовые или партийные (как мы сказали бы теперь) значки, отличавшие их жилища, но закреплявшие, как он говорил, не дружбу, а вражду, не союз, а разделение. В Сиене, да и не в одной Сиене мы эмблему эту видим и теперь на многих домах. По сей день являет нам её и фасад Палаццо Пубблико, перед которым столь часто, как это изображено на картине, хранящейся там, проповедывал Бернардин, держа в руках квадратный экран с этим «гербом» — не предков своих, а своей любви и веры
Горожане толпой притекали слушать его на Кампо. И волновал он их, и смешил, и трогал до слез. Хрупок был, тщедушен, некрасив; кротостью сиял треугольный его лик с острым подбородком, впалыми щеками, карими, на выкате глазами. «Ересь» его в благости растворилась и улетучилась, когда вызвали его в Рим для объяснений. Папу обезоружил, умилил; тут-то, если б захотел, и стал бы пастырем Сиены. А святым провозгласили его всего через шесть лет после смерти. Вся Сиена ещё помнила его; оттого мы и знаем, каков он был, оттого как портретны бесчисленные его изображения. Наглядевшись на них начинаешь думать, что на днях, переходя улицу, сам ты видел босоногого этого монашка, поднимавшего руку, чтобы тебя благословить
Оссерванца, где чтут его память, среди изображений его на своих алтарях обладает и превосходным, работы Пьетро ди Джованни д’Амброджио, написанным через год, а то и меньше, после его кончины. Схоронено всё это было, при разрушении не погибло. И даже есть тут нечто, о чем до бомбардировки мы не знали, не знал, вероятно, и сам Бернардин. Над главным алтарём церкви висело большое деревянное скульптурное распятие. В плохом оно было виде, искажено позднею раскраской, да и висело высоко, трудно его было разглядеть. Его не убрали. Бомбы расправились с ним. Но позже, когда подобрали и расчистили обломки, оказалось, что было оно прекрасной работы, о чем и сами мы можем судить по двум фрагментам, хранимым возле ризницы — двум сторонам головы, рассечённой посередине; и тут же в витрине два, мелким почерком исписанные обрывки пергамента, один побольше (он был вложен внутрь головы), другой совсем маленький (он был спрятан в коленной чашке). На обрывочке написано: «Лето Господне 1337. Иисусе Христе, да будет препоручена милосердию Твоему душа Ландо Пиери, золотых дел мастера, изваявшего сие Распятие». Другая записка начинается словами: «Господь Бог повелел Ландо Пиери из Сиены изваять сей крест из древа сего во подобие истинного Иисуса Христа, дабы людям в поминовение привести образ страстей Иисуса Христа, Сына Божия и Пресвятой Девы Марии». Далее следует молитва ваятеля Богородице, Иоанну Богослову, Иоанну Крестителю и Марии Магдалине о спасении души своей, о своей семье и обо всём роде человеческом. А сбоку сделана приписка с уточнением даты (январь) и отклоняющим суеверные помыслы утверждением, что поклоняться нам надлежит не изображению, а изображённому: «распятому Сыну Божию, а не древу сему»