Итак, распятие это с его тайной молитвой, с его записками, которых никто не мог прочесть, было гораздо старше Бернардина, старше и Екатерины Сиенской. Для какой церкви предназначалось, не знаем; но автора знаем: Ландо Пиери, это Ландо ди Пьетро, ювелир — коронационный венец императора Генриха VII был его работой — но он и скульптор, как мы узнали теперь, а прежде всего, прославленный крепостной инженер и зодчий, строитель так и недостроенного после его смерти сиенского нового собора. Первый камень собора этого заложен был через два года после даты, указанной на записке, а ещё через год умер Ландо, но распятие это, кто знает, не думал ли всё же в несбыточно-великолепном, волшебном этом Новом Соборе поместить? Оно возвращает нас на столетие назад, ко времени высшего цветения Сиены. Но молитва — ею мог бы молиться и Бернардин, а последние слова её — вот они — могли бы за ним повторять и те, кто здесь был, когда рухнули стены, ввалился купол, и щепками разлетелось распятие над алтарём: «Иисусе! Иисусе! Иисусе! Сын Бога живого, сжалься над всем человеческим родом! Аминь»
______★______
Тихо и светло возле Оссерванцы. Сиена, и не Сиена. В зелёной оправе вдали — не она, а память о ней. По францисканскому летоисчислению разве не ближе мы здесь к тому году, когда умер святой, чем к тому, когда разрушили его церковь? И вот она снова цела стараньями загадочного века, того же, что одним щелчком превратил её в кучу кирпичей
Светло над Сиеной, тихо в старой, стародавней, в той Сиене, которой нет. Монастыри не шумят, и монастырские школьники-ребятишки даже в тёплых краях не так пискливы и проказливы, как все прочие. Два мальчугана перебрасываются мячем, других не видно. Новая старая церковь вежливо и прохладно приглашает нас войти на прощанье ещё раз. Слишком в ней чистенько, пожалуй; но капеллы тебя ведут, одна приводит к другой, точно за руку кто тебя взял; образа их, старинные сиенские, сияют, алтари благоухают; везде цветы; а в последней направо так прелестен алтарный её образ, что остановишься ты перед ним, даже если ничего о нём раньше не слыхал. Святой был ещё жив — 1436; он поэтому здесь не изображён. На триптихе, справа от Богородицы, в епископском облачении Амвросий; налево от Неё, в кардинальской шляпе и красной мантии, Иероним. Нежны образы Марии и Младенца, умилительно Благовещение в круглых медальонах готической рамы наверху. Всё на золотом фоне; и вся готика тут — как живописная, так и вот эта резная, золотая — удивительной мягкостью проникнута, на сиенский лад, что нас, однако, к флорентийскому кватроченто ничуть не приближает. 1436! Во Флоренции в ту пору… Но ведь там спешат! А здесь — как -будто в год чумы остановилось время, и потом словно медленней пошло, осторожней стало двигаться, чтобы не спугнуть видений св. Екатерины, чтобы не разогнать толпу, которую поучает на площади Бернардин…
Ландо ди Пьетро за сто лет до этой иконы распятие ваял, молитву слагал, и умер; но он бы вполне её одобрил, как и современник его Симоне Мартини, как и старший современник его Дуччио. В золотом тепле благостной улыбки растворяются и оба святых старца, и Младенец, и Матерь Его; они — в небесах, но это значит близко: там же, где и мы, когда мы на них глядим. Отойдём, и ещё будет в нас жить минуту, другую, пока не выйдем из церкви, тёплое их золото.