Созерцается, таким образом, действо, совершаемое вне времени и на небесах, но в котором каждый верующий через молитвенное коленопреклонение своё может принять участие
Такого рода созерцание соответствует иконному письму византийского корня, как и в древней Руси, которому Дуччио, в отличие от младшего современника своего Джотто, остаётся верен. С меньшей строгостью соблюдает он его законы, чем у нас Андрей Рублёв через сто лет после него, но целостной иллюзии трёхмерного пространства он всё же не ищет из уважения к заветам прошлого, а быть может и понимая, что иллюзия эта не приближает к нам изображённые лица и события, а напротив, удаляет их от нас, если мы созерцаем в них нераздельно религиозную истину и её, этой истины, красоту, увиденную и осуществлённую художником. Иллюзия трёхмерности превращает их (так обстоит дело уже у Джотто) в зрелище, на которое мы глядим, как бы находясь в зрительном зале. То, на что мы глядим, живописец перенёс в другое пространство, подобное нашему, но не совпадающее с ним, противопоставленное ему; тогда как изображения иконные такого противопоставления не создают, иллюзорной вещественности являемых нам лиц и событий не ищут, потому что она для восприятия их смысла вовсе и не нужна. Художник и мы сами их созерцаем ради того, что они для нас значат, не ища никакого избыточного, для понимания ненужного сходства с окружающим нас миром
У Дуччио это соблюдено в пятидесяти трёх малых иконах почти настолько же, как и в большой. Хоть и нередки в них всё же намёки, на пространство и объём, даваемые ради наглядности повествования. В этом отличие его икон от более древних, где и события не рассказаны, а лишь явлены, как лики на образах в их священном раз навсегда установленном Церковью смысле
Дуччио, одновременно с ним, являет нам и их непосредственно-евангельский, «человеческий» смысл, в котором он склонён особенно подчёркивать скорбную его сторону. Христос его — прежде всего, страстотерпец; Божия Матерь — матерь всех скорбей. Как очень верно указал превосходный наш историк искусства Виктор Никитич Лазарев, он в этом близок к умбрийской современнице своей Анджеле из Фолиньо, автору «Книги об истинном духовном опыте верующих». Опыт этот, вплоть до экстатических видений, даётся, по её вере, тем, кто научается сопереживанию страстей Христовых. В иконах Дуччио вчувствование, сопереживание это получает оттенок нежной лирической грусти. Его живопись не соборная литургия, а его личным чувством окрашенная религиозная поэзия. С какой любовью выбирает он для богородичных икон такие сравнительно редко изображаемые и вряд ли предписанные ему сюжеты как совершаемое ангелом возвещение Богородице Её кончины, как прощание её с Иоанном, и отдельно, с другими апостолами. Кроме Успения и Погребения изобразил он ещё и Перенесение праха Её к месту погребения. В цикле страстей Христовых не удовольствовался бичеванием, но отдельные иконы уделил ещё и надругательству и возложению тернового венца, и кроткий образ Страстотерпца ещё пять раз, кроме того, начертал — в предстоянии и не только перед Пилатом, дважды, но и перед Анной, Каиафой, Иродом. Всё это на золотом потустороннем фоне, певучими лияниями, сияющими красками прославлено, превознесено, и вместе с тем, рассказано — просто, проникновенно, умилённо. Высший момент повествования в конце — три Марии и ангел у пустого гроба, едва ли не знаменитейшая из всех икон, но и не уступающее ей явление Воскресшего апостолам при запертых дверях, и вслед за ним — Уверение Фомы