Так захватила меня Пиенца (которую раньше знал я лишь по книгам), что возвращаясь в Монтепульчиано, оба раза, в дороге, о ней, только о ней я размышлял. О ней, да ещё о том, как неверно чаще всего, или как однобоко понимают архитектуру Возрождения. О средневековой мы знаем: она церковна, храмостроительство — её суть, её душа. А эта, новая? Несмотря на всё начинающееся обмирение, разве не храмостроительна основная её идея: центральная купольная постройка, образ очеловеченной вселенной; очеловеченной, но ведь тем не менее божественной, священной, богочеловечной, — так всего точней можно это выразить. Такое понимание храма и всего религиозного искусства нисколько христианству не противоречит, хоть и не то в нем ставит во главу угла, что предыдущие века мыслили и ощущали как самую сущную его сущность. Если Бог воплотился, тогда оправдана благая плоть, оправданы мир и человек; тогда дневного света довольно, чтобы во храме небо на землю снизошло, и не требуется ни потустороннего мерцания мозаик, ни горнего мира цветных стёкол, которым готический собор ограждает молящихся от лежащего во зле и подверженного смерти мира. Так Эней Сильвий и должен был думать. Свет в его храме природный, и тем самым — божественный свет; нет различия для него между небом и небесами. А тут, в Монтепульчиано, прекрасная эта церковь, Мадонна ди сан Биаджио, что же она такое, если не один из тех осколков, отблесков, только и оставшихся у нас от основного, целеполагающего архитектурного замысла, которого ни Браманте при постройке нового собора св. Петра в Риме, ни Возрождению вообще так и не удалось осуществить
———о———
Вот и мелькнула она вновь на обратном пути за поворотом. Завтра утром по той же дороге, но пешком пойду к ней снова на поклон. Или быть может, от колонны, возглавленной флорентийским львом, давно и уже навсегда заменившим сиенскую волчицу, отправлюсь не вниз, а вверх по главной улице, всё подымаясь и подымаясь. Дойду до главной площади Монтепульчиано, а потом спущусь оттуда в другую сторону, ещё круче, и найду тропинку, которая туда, к церкви моей и ведёт? Пожалуй… Но лучше не так. Проснусь рано в гостинице моей — той самой, все знают (кто же тут ищет другую? Альберго у львиной колонны, Марцокко) — выйду на балкон… Боже мой, сколько ласточек, и в какую даль они летят! Там, вдалеке, за волнистой зелёною далью два маленьких озера (по городам именуемых: наше и Кьюзи), а ещё дальше за ними голубеет Тразименское большое, подумаешь — море. Даль за далью; не оторваться от них! Оденусь, выпью кофе под навесом из виноградных листьев и глициний, здесь, на балконе, а потом, чтобы дали не терять, по той нижней дороге и пойду. Она ведь тут, подо мной. Машин на ней мало, да и есть для пешего хожденья ободок. Зайду сперва в церковку одну (два шага от Марцокко), неприглядную как-будто — тссс! О ней пока ни слова. А потом опущусь, тотчас выйду за тяжёлые ворота, оглянусь; их тот же Антонио да Сангалло, из флорентийской династии зодчих построил, что и храм, куда направляю путь. Заверну направо, и вот я уже на нижней той дороге; надо мной город тянется вверх всеми своими стенами, домами, а слева та же, что с балкона, зелёная, голубая, весенним светом сверкающая даль