Состоялось оно в нашем пансионе к вечеру того же дня, когда рассмешил нас нелепый россиянин в коридоре над рекою. Николаю Петровичу* было двадцать восемь лет. Широк в плечах он был, но не мускулист. Тёмные волосы, небольшие усы. Матовое белое лицо, порой розовевшее очень нежно. Прекрасные глаза, лоб, также и руки, а нижняя часть лица менее удалась; позже, в России, он похорошел, когда отпустил себе бородку Henri IV. Похож в целом больше на итальянца, чем на русского. Рассказывал: едет однажды в трамвае, а напротив — соотечественники. Жена бранит мужа последними словами, яростно и даже непристойно. Муж, робко:
— Ты бы потише, что, если тут русские?
— Болван! Где они? Вот эта мерзкая рожа с усиками? Не итальяшка он, что ли?
Вскоре они стали тесниться к выходу. Николай Петрович тоже, хоть ему ещё и рано было выходить. Толкнув фурию как бы нечаянно и приподняв шляпу, вежливо произнёс: «Простите, сударыня». Эффект, по его словам, был громоподобен. Тем более, думается мне, манеры будущего друга моего были очень спокойные, мягкие, и что не по возрасту казался он солиден, да никогда и не говорил «волнуясь и спеша»
[* Николай Петрович Оттокар (1884-1957) — историк-медиевист, ученик И.М. Гревса. С 1921 жил в Италии, с 1930 был профессором Флорентийского университета. Ср.: Вейдле В. <Рец.:> «История России» Н.П. Оттокара // Последние новости. 1936. 17 сентября. Вейдле посвятил ему очерк «Почётный гражданин Флоренции. (Н.П. Оттокар)» (Новое русское слово. 1971. 17 июля; ср.: Вейдле В. О тех, кого уже нет: Воспоминания. Мысли о литературе / Публ. Г. Поляка // Новый журнал. 1993. № 192-193. С.421-424) (e.n.)]
Есть не Бог весть какие стишки, и всего лишь Сергея Городецкого, но вот, поди ж ты, запомнилась мне они на всю жизнь:
Lungamo delle Grazie,
Твой адрес мне поёт
С пленительной вибрацией
О том, что сердце ждёт
Опять с тобой, учёнейшим,
Бродить средь старины
По дебрям потаённейшим
Флоренции-весны
Флоренция и впрямь — весна; да тошно эту формулу глотать, как аптекарское «comprime», и удешевляется таким финалом и без того банальное восьмистишие. Тем более что обращено оно к человеку вовсе не банальному. О нём в воспоминаниях моих будет речь ещё не раз. И конечно, уже тогда был он редкостным знатоком флорентийской старины, средневековой, ещё более редкостным, чем позднейшей. Люди, которых он любезно по Флоренции водил, вовсе и не подозревали, как и ради чего он знания эти приобрёл. Дело было в том, что книга, которую он готовил, должна была, по замыслу его, объяснить городские распри XIII века не готовыми штампами «классовой борьбы», как это делалось уже и в то время, а конкретным соперничеством могущественнейших семейств, искавших и находивших опору в самых различных слоях и группах городского населения. Оттого-то он в архивах ещё больше, чем в библиотеках, историю этих семейств и изучал, неотрывную от истории их укреплённых и сторожевыми башнями снабжённых жилищ, как и нередко их загородных владений. Книга эта и вышла — не вскоре и не по-русски, а, по вине Августа и Октября, через пятнадцать лет и на итальянском языке*, — принесла автору профессуру во флорентийском университете и звание почётного гражданина города Флоренция. Пока что существовало только множество выписок, материалов для неё и её острые основные мысли в голове будущего знаменитого учёного
[* Ottokar N. Il comune di Firenze alla fine del Dugento. Firenze: Vallechi, <1926><1926>; 2 ed. riv. e corr. , 1962 (e.n.)]
e.n. — примечания Ильи Аскольдовича Доронченкова