— Ну и что, объяснили? — спросила мама. Тут Шура:
— Объясняли, да он нас плохо слушал. Кажется, не совсем был трезв. Москвич. Из купцов. Ходят такие. Все хотят осмотреть без пропуска, или тащат их другие. Вот ты забыл вчера тёте Оле рассказать. Мы в Барджелло долго были, а потом на верхний этаж поднялись, где итальянская живопись недавнего времени. Перед дверью стоят муж с женой. Жена в Бедекер пальцем тычет, надо, мол, нам и сюда, тут об этом целая страничка. Муж помолчал, да как сплюнет: «Хватит уж. Завтракать пора. Все там картины, говоришь?» Да как заорёт: «А ну их к черту!»
Столь громогласно Шура этот ор изобразил, что вовсе не с ближнего столика раздался ему в ответ звонкий девичий смех, а седенькая старушка с одного из ближних столиков нагнулась к маме и, улыбаясь, сказала: «Экие насмешники ваши молодые люди». Тут я подумал, что ведь и я не очень тихо своего москвича передразнил. Стало мне слегка неловко, тем более что развеселившаяся девица была очень миловидна и за столиком сидели с ней две пожилые дамы, а старушка тоже не одна была за своим столом: с ней сидела почти красивая, средних лет не то француженка, не то итальянка, но, несомненно, понимавшая по-русски, а может быть, всё-таки и русская, оттого что смеялась она негромко, но очень прямодушно и глядела на всех нас ласково
Мама сразу после завтрака познакомилась, конечно же, со всеми этими пятью лицами женского пола, но с теми, кто ближе сидели, ближе и сошлась. Этому знакомству предстояло иметь долгие последствия для меня, но я сперва обращусь к тому, которое — хоть и далеко не на столь долго — важным оказалось для моего друга. Не помню, как звали мать и тётку той девушки, да и имени её не помню, её лица не вижу перед собой; помню только, что была она не по-тогдашнему, а по ещё более давнему мила и хороша, так что ближние две дамы с «тётей Олей» в один голос изрекли: «Прямо по Тургеневу». Очень скоро я увидел, что Шура, по тогдашнему выражению, к ней неравнодушен; заметил вскоре, что и она «отвечает ему взаимностью». В наших прогулках участвовала она редко, но по вечерам Шура оставался с ней внизу, может быть, и погулять выходил, но никогда не возвращался в нашу комнату поздно. Девица была поведения самого примерного, дело «зайти далеко» не могло (как тоже в то время говорилось); да уже и потому не могло, что Шура был влюблён всерьёз и, кажется, впервые. Я очень в нём оценил, что мне он об этом не сказал ни слова, иначе как мельком о девушке этой и вообще не упоминал. Будь я на его месте, я бы вёл себя совершенно так же. И, глядя на милую эту девушку, я не мог его чувства не уважать и даже — тайно от себя — не разделять. Увезли её — в Харьков, кажется, — за неделю до нашего отъезда. На следующее утро я проснулся рано, но Шуры в его кровати уже не было. Он ухитрился, вставая, меня не разбудить. К тому времени, когда мы пили кофе, вернулся. Сказал мне, что поднялся к Сан Миниато и там гулял. Вид у него был расстроенный. Перед тем как с ним выйти, я его обнял за плечо и похлопал по плечу. Он не сказал ничего, но, не глядя на меня, тихонько пожал мою руку
Цецилия Яковлевна Оттокар — так звали худенькую старушку — оказалась существом ни капельки не казённым, приветливым, добрым, умевшим точно выражаться и напоминавшим мне даже (вероятно, внутренней независимостью своей) детских моих лет наставницу и наперсницу, Зеличку*. Приехала она сюда, чтобы навестить сына, молодого петербургского учёного, готовившего диссертацию по истории Флоренции и жившего здесь уже давно, комнату снимая на другом берегу Арно, как раз против нашего пансиона. Что же до спутницы её… Нет, это она была спутницей той экзотической слегка и совсем другого стиля и достатка дамы, которая её из Петербурга в Италию и привезла. Достаток её сказывался в чуть-чуть повелительных манерах, капризном тонком голоске и ювелирных изделиях — старинных, превосходной работы и других каждый день, — которыми она себя весьма щедро украшала. Немножко экзотики было уже в этом, как и во внешности её, лишь на первый взгляд франко-итальянской, а при ближайшем рассмотрении фонтано-бахчисарайской, или, вернее, сумбекино-башенной**, что подтверждалось именем Гульсум и фамилией Шейх-Али***; по отчеству Алексеевной звалась, но лишь взамен другого, слишком уж замысловатого. Будучи студентом, сын Цецилии Яковлевны, тот самый, что нынче жил на Лунгарно делле Грацие****, давал сыну Гульсум Алексеевны домашние уроки, в результате чего эти две дамы подружились и над детьми старшей из них (их было четверо, она рано овдовела) утвердился не безмерно щедрый, но зато и ничуть не навязчивый татарский протекторат. Всё это узналось позже и меня бы не интересовало, если бы знакомству с бывшим репетитором ленивого Махмута, попросившего у него на первом уроке позволения разуться — легче, мол, думать без сапог, — не суждено было стать одним из трёх самых незаурядных и самых важных для меня, за всю мою жизнь, знакомств*****
[* См.: Вейдле В. Зимнее солнце… С.29-32 (глава «Зеличка»). Зеличка (прозвище, образованное от mademoiselle) — Louise Coutier, гувернантка Вейдле. «И кроме дара преподавания, был у неё другой дар, более редкий и драгоценный: без всякого командованья, без всякой дрессировки, одним своим „образом действий“ и существом своей личности она умела воспитывать детей. <…> Всё её воспитательское старание направлено было на одно: всяческое вытравливанье лжи» (e.n.)]
[** Суюмбеки — символ Казани, ярусная башня в Кремле, построенная, очевидно, в конце XVII — начале XVIII в. на более раннем основании (e.n.)]
{*** «Очень знатного она была рода (царского, по её словам), очень богата (кроме этого именья, было у неё другое, на Украине, приносившее гораздо больше дохода), получила отличное воспитание. На вид можно было ей дать года сорок два. Полногрудая, белолицая, чернобровая, она была очень недурна собой; особенно хороши были плечи её и руки, в чем, судя по её туалетам, она вполне от давала себе отчёт. Говорила тонким птичьим голоском и с одинаково кокетливо-забавным птичьим акцентом по-русски, как и по-французски, но в остальном безукоризненно на обоих языках. Каждый почти год до войны ездила в Италию, Швейцарию или на французскую Ривьеру. Мы — моя мать и я — познакомились с ней во Флоренции за два года до войны. Она остановилась в том же пансионе, приехав сюда в сопровождении милейшей старенькой Цецилии Яковлевны Оттокар, через которую и познакомились мы с сыном её, Николаем Петровичем, молодым учёным, жившим против нас, на другом берегу Арно. Отец его, коммерсант (торговец зеркалами) разорился и рано умер. Николай Петрович уже в гимназические, а потом в студенческие годы подрабатывал уроками. Пригласили его репетитором и к сыну Гульсум Алексеевны, очень ленивому юнцу (каким остался он и позже, я его знал студентом) <…> Постепенно сложились дружеские отношения между матерью этого лентяя и матерью его наставника. Теперь Цецилия Яковлевна сына своего навестить приехала, конечно, не на свой счёт. А в 15-ом году сын этот, успевший к тому времени жениться (во Флоренции, на американке норвежского происхождения), был приглашён лето провести вместе с женой в том самом имении. И меня Гульсум Алексеевна пригласила, чтобы составить им компанию: жена Николая Петровича, хоть уже и именовали её на русский лад Антуанеттой Эмильевной, по-русски не говорила
<…> Ещё во Флоренции решился я однажды её спросить о драгоценностях её, кольцах, браслетах, ожерельях, менявшихся каждый день и поражавших красотой ювелирной формы ещё больше, чем «водой» бриллиантов (немного тусклых) и величиной изумрудов, рубинов, жемчугов
— О, знаете, — сказала она, — это ведь всё старинное. Многое было пожаловано прабабушке моей императрицей Екатериной (и наши именья — жалованные). Вещички хорошие. Люблю. Но, знаете, у меня их прежде было больше, втрое больше. Вы спросите, куда девались две трети. О, знаете, это очень просто. Раз я приехала в Ниццу, остановилась в большой гостинице и сдала портье на хранение, как полагается, саквояж с этими моими вещицами. Ну их столько же примерно было, как сейчас у меня с собой. Должно быть, он открыл, заглянул — не знаю. Но только через четверть часа фуражка его лежала на конторке, сюртук висел на вешалке, а сам он и саквояж уехали в Италию. Только и всего. Как вы говорите? Да, конечно, иска ли, но не нашли. Ну а с другой третью, знаете ли, было ещё проще. У меня есть дом в Оренбурге. Приехали мы раз туда, чтобы пожить там некоторое время всей семьёй. Пять извозчиков, чемоданы… Мешок-то мой кожаный с вещичками — опять их столько же было — на коленях держала. Как к дому подъехали, мешок у крыльца оста вила, дверь стала отпирать, а тут по улице кто-то шёл, хвать мешок, побежал, за угол шасть. Ахнуть не успели
<…> разбрасывательница сокровищ <…>» (В.В. Вейдле. Воспоминания // Диаспора: новые материалы, СПб., 2002, Вып. 3 (публикация И. Доронченкова)}
[**** За набережной делле Грацие расположена флорентийская Национальная библиотека (e.n.)]
[***** Можно предположить, что два других имени в этом ряду — В.Ф. Ходасевич и о. Сергий Булгаков (e.n.)]
e.n. — примечания Ильи Аскольдовича Доронченкова