Из Парижа едешь всю ночь. В Милан поезд приходит засветло и, минуя главный вокзал, огибает город. Можешь ещё подремать, уже чувствуя, что ты в Италии. Когда проснёшься всерьёз, будет Парма, розовая Парма. Жаль, в окно не видать! (Не впервые ты это думаешь). Так и Модена промелькнёт — собор, музей (и какой!); пора бы вновь заглянуть сюда. В Болонье — десять минут. Бумажный стаканчик кофе подадут тебе в окошко. Вот и та церковь на холме, куда ведёт, в три километра длиной, крытая каменная галерея. Теперь подъем, туннели один за другим, спуск… Ты в Тоскане. Прато. Промелькнёт и Флоренция на этот раз. Улицы — новые и широкие. Остаток городской стены. Кипарис. Ещё один
Солнце; а только что моросило. Как широко и привольно раскинулось Фьезоле на высоте… Ай, кольнуло! Чуть-чуть, но в самое сердце; купол собора, эти чётко вырезанные его ребра. И почти рядом — как странно, это ведь Сан Лоренцо — тот, пониже, нахлобученный на погребальную капеллу медичейских герцогов. И невидимо, но ведь тут же, бок о бок — та, ради которой, одной… Оглянулся невольно на багажную сетку. Не сойти ли всё-таки здесь? Нет. Решено. Сюда — потом. Сегодня еду в Ареццо. Сажусь. Через час я и там
Тосканский пейзаж на этом пути особенно хорош становится после Понтасьеве. Правый берег Арно — круче, холмы выше, лесистей, даже суровей, но всюду, как к прежде, селенья, отдельные крестьянские дворы, садики, огороды. Затем вдруг — раздвинулась даль, расступились холмы, неба стало больше; по широкому склону не спеша поднимаются вверх башни, дома, купола, колокольни Ареццо. Если б весной я приехал сюда, это было бы с юга, из Кьюзи, от этрусков к этрускам; да и в Кортоне — высоко на круглой горе — есть тоже этруский музей; заехал бы и туда; между ней и Ареццо, если вправо глядеть, такие же хорошие места. А сперва всё думал бы о той базилике в Кьюзи, что так по душе мне, пришлась неведомо чем, разве что ветхой своей простотой, прозрачно прикрытой полуистлевшим одеянием других, не столь отдалённых, но успевших в свою очередь обветшать веков. Ласточки провожали бы меня из Пиенцы, из Монтепульчиано, и приехал бы я сюда в сумерки, город показался бы мне новым, зажигались бы огни; средь незнакомых домов, по неузнанной улице ехал бы я или шёл; и только там, повыше, на площади св. Франциска, у «Золотых Ключей», у церкви рядом — той самой, её не забудешь — и нежданно, и жданно оказался бы «дома», в одном из тех мест, что чужими для меня не могут стать. Нынче же — полдень (поезд слегка опоздал), самсе трезвое время. Да и облачно вновь, почти осень; какие там ласточки в сентябре…
* *
*
Однако ласточек — последних — я всё-таки увидел ещё в тот же день из моего окна в «Золотых Ключах», а на площади этой, после полудня как раз и наступает затишье, и редкостная её, ласкающая душу уютность столь же ощутимой становится часа на два или на три, как и к вечеру. Это не главная площадь города, это лишь средоточие его притяженья для тех, кто жаждет увидеть главную достопримечательность его — фрески Пьеро делла Франческа, такую славу приобретшие за последние двадцать-тридцать лет, что иные (особенно французы) чуть ли не в Италию приезжают для них одних, а в Ареццо, кроме них, и смотреть ничего не желают. Но в двенадцать закрывают церковь — таков обычай, да и сторожам надо же поесть — машины всевозможной вместимости, всевозможных степеней грохота и вони покидают площадь, после чего лишь опоздавшие, большей частью пешие парочки или семейства грустно взирают на неукрашенный и немой фасад, убеждаются, что двери заперты, и оглянувшись по сторонам направляются в соседний подвальчик названием, как и церковь поминающий св. Франциска, и где им суждено утешиться, потому что накормят их там очень хорошо