Вот вверху направо умирающий в глубокой старости Адам посылает Сета за исцеленьем в рай, и умирает; и Сет приносит ему ветвь от древа познания добра и зла, и сажают её в уста Адама при погребении его и плаче над ним, и уже выросло из ветви этой — мы видим — новое величественное древо. Его срубит царь Соломон для дворца своего, но непригодным оно будет для дворца, и мост из него сделают через реку Силоам, и мы видим — ниже — царицу Савскую, коленопреклонённую перед этим мостом, о котором знает она, что недостойна ступить на него ногой, и свиту её видим, и конюхов, и коней, и приход её к престарелому царю, окружённому своими царедворцами. На стене возле окна видим зарывание в землю крёстного древа, а под ним — сон Константина и крёстное знаменье, ангелом явленное ему, и внизу, под царицею Савской, победу его над Максентием у Мильвиева моста: на белом коне, впереди своих войск, едет он медленным шагом, глядя прямо перед собой, и в вытянутой правой руке держит маленький золотой крест. Какое величие во всём этом! И перед Константиновым конём, какой прозрачный и прохладный утренний далёкий вид с вьющеюся и зеркально гладкой, синей, синею рекой, такой синей, что — скажешь — ничего синее нет на свете
Напротив, на левой стене, посредине — обретение трёх крестов и чудо, по которому узнается крест Христова; наверху — возврат креста в Иерусалим (после Хозроева похищенья), с Иерусалимом, подобным некоему горнему, умопостигаемому Ареццо; а внизу — победа императора Ираклия над неправедным царём Хозроем и казнь царя (изображён момент накануне казни), а также заклание его сына, именно заклание, так истолковано оно в изумительной этой «баталии» — свирепой, бушующей и в то же время торжественно неподвижной. И все эти вишнёвые, светло-голубые, яблочно-зелёные, яблочно-жёлтые сухие воздушные тона, эти строгие композиции, эта таинственность всего, т. е. присутствие тайны в самом простом и наглядном, всё это покоряет, захватывает неизменно каждый раз, но не бурным каким-то потрясеньем, а скорее очарованным покоем, который владеет нами ещё долго, когда оторвались мы от этих образов, вышли из-за алтаря, пересекли в длину церковь, вышли из церкви, стоим на площади, и плохо её узнаем. Ареццо? Почему вот это — Ареццо? Разве это больше Ареццо, чем тот небесный, скорее, чем земной Ерусалим?
{Русская мысль, № 2736, 1 мая 1969}