Спустился туда и я (попросив, чтобы в «Ключах» отвели мне комнату к боковой стене церкви лицом, потише) и утешился вместе с ними трапезой что ни на есть итальянской, да ещё и по сезону выбранной — сырыми фигами с сырой ветчиной, жареным козлёнком с пёстреньким салатом (чего в нём только не было!) и персиками, шедшими уже на убыль, не сочными, но зато какими сладкими! Совсем даже повеселел, не столько от вина, больше на вкус приятного, чем хмельного, сколько от мысли, что вчера ещё ужинал в Париже, а вот теперь… Я ведь этого и хотел, так мою поездку и задумал; только потом, мимо Флоренции проезжая, как-то запутался в мечтах. Ведь тут рядом…
Те, взиравшие, может быть и не знают, а я знаю, что церковь эту откроют не в четыре, как полагалось бы, а в два. Правда, я не на день приехал, и сегодня идти туда не собирался. Есть в Ареццо много и другого. Да и спать я после Милана всё-таки не спал. Нужно отдохнуть. Лучше завтра с утра. Только нет, не выдержу. Посижу ещё четверть часа, и ровно в два, когда никого ещё там не будет, хоть ненадолго… Но что же это такое, отчего же так хочется увидеть не откладывая, сейчас? Уже расплачиваясь, вспомнил. Много лет назад был я в Бретани и осматривал вместе с французскими друзьями моими и их детьми одну маленькую готическую церковь. Чудесные цветные стекла были в восточном её окне. Оторваться я от них не мог; и дочка моих друзей, лет десяти, наконец спросила: «Что это вы так долго смотрите? Любите вы это?» Спросил и я, в ответ: «А вы шоколад любите?» Засмеялась она, и как-будто что-то поняла…
Два часа. Шёл, оказывается, дождик, пока я был внизу; но теперь светло и солнечно. Минута, две. Заскрипела тяжёлая дверь. Церковь пуста. От этого ясней францисканская нагота её архитектуры. Иду к заалтарной высокой главной капелле. Пять лет я тут не был. Всё предусмотрено ещё тщательней, чем прежде: досчатая загородка (чтобы не мешали службе), ящичек, куда бросать сто лир: да будет свет! Но сейчас довольно и дневного. Реставрации закончена. Закреплено, что можно было закрепить. Записи сняты. Там, где ничего не осталось, положен нейтральный грунтовой тон, так теперь принято — без подделок, но впечатление от этого получается немного лабораторное. Есть однако части росписи, сохранившиеся много лучше, чем другие, и всё вместе так поразительно, что не проверять, не разглядывать хочешь, а только глядеть, глядеть… Дивишься. Помнишь, знаешь, и всё-таки дивишься, как в первый раз, краскам, свету, архитектонике форм, и по ту сторону всего этого, но от этого неотделимой, глубочайшей серьёзности, убеждённости повествования. Что это я той милой девочке буркнул насчёт шоколада? Если есть в этом верное, то разве лишь о безотчётном влеченьи и вкушеньи, о начале, об условии этого вкушенья — то, что покажется невкусным, того не захочешь и вкушать. Но далее, когда «вкушать» принялся, то работа, что идёт в тебе, совсем не похожа на смакованье. Неведомый мир тебе открылся, и ты постепенно в него проникаешь, его понимаешь, уходишь в него, им, его жизнью живёшь. Для тех, кто смакует и только, искусство не на много больше открыто, чем для тех, кто вкусовых ощущения лишён, а потому не способен и смаковать. Вот и здесь, в капелле этой куда прибывают уже зрители, те из них, что восприимчивы вглубь, не довольствуются услаждением вкуса, но всю красочно-световую и линейную архитектонику эту относят в изображённому и к высказанному — сквозь изображение — мастером, хотя порой (это часто бывает теперь) и не знают, о чем оно высказано, что именно этой росписью изображено. «Легенда святого Животворящего Креста». Многое смысловое, а не только «вкусовое» может быть уловлено и без знания этой легенды, но не всё, далеко не всё. Позже об этом подумаю. Завтра сюда вернусь. Хорошо в этом мире, в этих мирах, в сказке этой, в этом правде и мечте. Пойду отдыхать. Потом поброжу по городу
* *
*
Настоящая большая площадь в Ареццо так и называется «Большой» — Пьяцца Гранде. Прихотлив её вырез, и как весь город, поднимается она вверх — покатостью в главной своём части и ступеньками возле ромаеской, с двумя колончатыми галерейками, церковкой апсиды. Церковь эта — не собор, она старше собора; это главная, не епископская и не монастырская, а «городская» церковь города, обслуживавшая горожан и во времена, когда они ссорились со своим владыкой, их «приход», пьеве, Пьеве Санта Мариа. Фасад её, на соседней улице, весь прорезан поясами низких колонок, а тяжёлая, хоть и высокая колокольня — двойными окнами с колонкой посередине. Внутри сурова она, и суровостью этой хороша. В конце среднего корабля тремя аркадами открывается крипта; со сторонам её, в двух боковых кораблях лестницы; а над нею главный алтарь с многоиконным в вышину идущим — Богородица с Младенцем и святыми — алтарным образом, работы большого сиенского мастера Пьетро Лоренцетти. Площадь окаймляют здания разнообразных стилей и эпох, а всё-таки хранит она ту непринуждённую целостность, что нас радует — и всегда заново удивляет — в хорошо сохранившихся старых городах. Фасад небольшого дома, принадлежащего «Братству мирян», благотворительному содружеству францисканского духа, основанному в XIII веке, уже сам в себе безмятежно сочетает готику с ранним Возрождением (которому принадлежат прелестные рельефы флорентинца Бернардо Росселино), а слева к нему примыкает, нисколько ему не вредя, палаццо покрупнее, XVII века, тогда как справа через улицу под прямым углом соседит с ним, замыкая с высокого её края площадь, монументальное строгое здание второй половины XVI века, построенное Джорджио Вазари. Этот знаменитый жизнеописатель итальянских мастеров был ведь родом отсюда, как и старший современник его, «секретарь вселенной» Пьетро Аретино, или, двигаясь назад в веках, как секретарь флорентийской республики и гуманист Леонардо Бруни, как величайший из сыновей Арецпо Франческо Петрарка, как один из первых по времени итальянских поэтов фра Гуиттоне, как монах Гуидо, наконец, изобретший в XI веке утверждённую всей нашей музыкой нотную систему. И раз уж припомнилось это мне тут, на Пьяцца Гранде, не пойти ли взглянуть теперь на дом Петрарки, на дом Вазари, а по дороге от одного к другому на дом с дощечкой в честь Гуидо д’Ареццо, где начертано имя его, и под именем: до, ре, ми, фа