Не принимая участия в беседах через окна колодца, мы всё же перед сном делились своими впечатлениями. Беседовали не только о том, что нового принёс нам флорентийский день, столь изобильный впечатлениями, — беседовали мы и о наших профессорах, и о наших девушках
Больше всех интересовала меня Лидия Сергеевна Миллер. Она обратила на себя моё внимание в Венеции. И, правду сказать, я тогда досадовал на неё. Стоишь в храме перед Тицианом или Пальмой, или Веронезе, а вот тут, где-нибудь у колонны, — Лидия Сергеевна, и лицо её такое прекрасное, что мешает смотреть на великих итальянских художников. Мне лицо её казалось лучше всего того, что я мог увидеть на картине или на фреске. Я и теперь не дерзаю описать его. Ближайшая подруга Лидии Сергеевны — Елена Николаевна Нечаева, с которой я и Алексей Петрович особенно подружились, мне много о ней рассказывала. И я всё не мог решить, кто же она: героиня Тургенева, или Толстого, или Достоевского, — она напоминала и ту, и другую, и третью
Но не только на меня произвела Лидия Сергеевна столь сильное впечатление. Вот что рассказала мне Леля Нечаева. Л. С. Миллер шла одна по длинной галерее, соединявшей галерею Уффици с галереей Питти через Ponte Vecchio. Эта галерея на всём протяжении украшена картинами старых мастеров, большей частью портретами. Лидия Сергеевна шла мечтательно, слушая шум Арно под мостом. Внезапно появился итальянец, который стал её преследовать, всё время восклицая: «О bella, о bellissima!». Испуганная Миллер едва спаслась от него. Впрочем, этот пример не может ещё служить доказательством её успеха. Е.А. Лютер сидела в библиотеке, погруженная в работу. Какой-то итальянец, её сосед, попросил её, пересесть за другой стол. «Но почему?» — спросила удивлённая Лютер. «Почему! Почему! А потому, что у нас в крови огонь»
Интересней другой случай с Лидией Сергеевной. Она, дочь лужского помещика, любила верховую езду. Никому не говоря ни слова, Лидия Сергеевна поехала под вечер в горы, во Фьезоле. Все уже сели за ужин, а её всё ещё не было с нами. Увлечённая красотой вечера, феерией летающих светлячков, она не заметила, как прошло время и Флоренция погрузилась во мрак. С дороги она сбилась и дала волю коню. Конь, мечтавший о своей конюшне, понёс её с такой быстротой, что у бедной Лидии Сергеевны выскочили шпильки и распустились косы
На площади Санта-Мария-дель-Фиоре, залитой луной, на коне появилась прекрасная signorina, словно видение. Толпы итальянцев окружили её и сопровождали до конюшни. Быть может, не все детали верны в этой записи, но так мне запомнилось это приключение
Как грустно было провожать каждый флорентийский день и как радостно встречать новый, а дней становилось всё меньше и меньше. Каким на всю жизнь даром судьбы был такой флорентийский день! Палаццо д’Авансати с лоджиями наверху вместо зубчатых стен, где сохранились надписи о гибели прекрасного Джулиана Медичи, любившего Симонетту. Капелла Медичи с надгробными памятниками Микеланджело (Ночь и День, Вечер и Утро) и с фресками Беноццо Гоццоли, в которых всё полно ликования. Санта-Мария-дель-Кармине с фресками Мазаччо, где Пётр — не тот пылкий и слабый Пётр, пристыженный криком петуха, а могучий Пётр — повелитель мира, который призван вещать urbi et orbi [граду и миру (e.n.)]. Bargello, Palazzo della Singoria, картинные галереи Уффици, Питти, Академии, Сады Кашине и Боболи, Палаццо Рикарди и Строцци, — все эти образы встают в памяти, вспыхивают, как летающие светлячки, и гаснут во мраке былого
e.n. — примечания и переводы редакторов издания