Отсюда, из Фьезоле, Флоренция кажется ещё глубже погруженной на дно этой гранёной чаши. Солнце уже скрылось за Апеннинами. Ложились густые тени. Сейчас мгла поднималась из долины Арно и окутывала город. А небо над линиями гор ещё нежно сияло. Из монастыря лились звуки органа. Кипарисы темнели. На небе зажглись первые звезды. В саду проплыли, вспыхивая и угасая, первые светляки. По аллее шли два молодых монаха и о чем-то тихо беседовали. Мне думалось с грустью, что всё пережитое во Флоренции и самый образ этого города вот так же в моем сознании покроется мглою времени. Было и хорошо, и по-хорошему грустно <…>
* * *
Из Флоренции Иван Михайлович устроил выезд, по следам Франциска Ассизского в Апеннины, в Валамброзу, к Monte Alverno
Франциск Ассизский был одним из центров наших семинарских занятий. Его светлый аскетизм (beati qui rigent [блаженны смеющиеся (e.n.)]), вытекающий из его восприятия мира, наполненного божеством, почти пантеистического, его visceroso amore [любовь нутром (e.n.)] («нутром и чревом хочется любить») ко всему тварному мире, его преображение всех страданий в радость — всё это бесконечно привлекало меня. И, признаюсь, Серафический отец* был мне тогда дороже «сурового Данта»
[* одно из прозваний Франциска Ассизского — padre serafico, а также il serafico и serafico d’Assisi (e.n.)]
Вечер в Валамброзе. Изабелла Васильевна Берман, одна из самых близких учениц Ивана Михайловича, с лицом, напоминавшим образы Ботичелли, рассказывала мне о личной связи нашего padre с этими местами. Здесь он провёл последнее лето со всей своей семьёй, здесь с ними ещё была их любимая Шурочка. И мы чувствовали, что в этот вечер наш padre был особенный. Он не чуждался нас, не стремился, казалось, к уединению. Но он был всё время сдержанно взволнован и сосредоточен в своих мыслях на памятных ему светлых днях
И всё же он созвал нас. Сел на склоне горы, в густом лесу (мне почему-то запомнились вечнозелёные дубы, но, возможно, по ошибке), и сказал, что хочет прочесть нам что-нибудь из «Fioretti», нет ли у кого-нибудь из нас этой книги. Я передал свой экземпляр, купленный ещё в прошлую поездку. Иван Михайлович прочёл нам разговор Франциска с Prate Leone о совершенной радости (perfecta laetitia). Радость эта заключается в преодолении в душе своей всего тёмного, в торжестве над всем, что тянет нас вниз, к унынию, к ропоту, к гневу. Читал он замечательно. Становилось ясным, что в слова Poveretto он вкладывает свои чувства, свои думы. Ближайшие ученицы Ивана Михайловича, в особенности Лидия Иосифовна Новицкая, в этот вечер старались быть чуткими и внимательными к своему padre
Из Валамброзы наш путь лежал по склонам гор, по ущельям к скале Альверно. Местность была по-южному суровой. Обычно с югом сочетается представление о неге, но юг имеет, кроме этой прославленной неги, и свою суровость, и она особенно привлекательна. Медленно поднимались мы на гору Альверно. Вблизи вершины, под скалами — францисканский монастырь, где нас очень приветливо встретили минориты. Один из них, молодой монах Фра Руджиеро много рассказал нам о своём монастыре, передал нам и францисканские легенды, связанные с этим местом. Увы, никто из нас не записал его оживлённых рассказов. Владимир Александрович на Альверно сделал замечательный снимок Ивана Михайловича. Padre сидит на ограде с книгой в руках, а за оградой виднеются дали. В этой позе запечатлён Иван Михайлович с такой живостью, с такой передачей его душевного состояния, что мы все полюбили этот снимок. Владимир Александрович сделал увеличение, и он появился на стене квартиры Гревсов, наряду с панорамой Флоренции, портретом Данте — фреска Джотто, и Шурочкой
e.n. — примечания и переводы редакторов издания