Впервые имя Муратова открылось мне давно, вероятно, тогда же, как оно стало широко известным всей России. В маленькой тульской усадьбе, на берегу полноводного Шата, одним летним вечером после тёплого дождя я на столе под лампой увидел эти «Образы Италии». Книга приятной печати, с репродукциями итальянских мастеров, с видами Рима и с посвящением «о счастливых днях» по-итальянски, в котором стояли таинственные инициалы B.K.Z. Я не знал тогда, кто скрывается под ними, не мог, конечно, знать, что с их носителем буду я потом в изгнании связан крепкими узами духовной дружбы, что в сегодняшний вечер, рядом с Борисом Константиновичем Зайцевым я буду на берегах Сены читать об этих «Образах Италии» и о самом Муратове
Но я сразу же понял в тот далёкий вечер, что автор этой книги — «мой», что книга эта тоже — «моя» и что то, что он пишет об Италии и что тогда же повествовали об Италии только что оттуда приехавшие люди, это всё неистребимо «моё». Книга пленила меня тогда целиком и унесла навсегда в особый неповторимый мир. Она пробудила во мне то особое настроение и никогда не утихающее волнение, которое иначе и не назвать, как «чувство Италии»
Этим чувством обозначается присущий только некоторым людям колорит ума, определяется особая тональность души <…>
«Образы Италии» — это событие в русской литературе. Не история искусства и не путеводитель по церквам и музеям; не дневник итальянского паломника и вообще неопределимый тип литературного творчества. По знанию некоторых деталей — это почти монография; по вдохновенности повествования, да даже и по форме они кажутся временами поэмой, а местами волнуют лирикой восторга перед красотой. Кого пленила эта книга, кого пленяет и всегда зовёт к себе сама Италия, тот уже верен ей навеки. Её художники и монахи, кардиналы и кондотьеры, кампанеллы церквей и тихий дворик францисканского монастыря, благоухание Тосканы и тишина усыпальницы Медичи, — это всё, да и многое другое завлекло на всю жизнь всякого, кто осознал себя духовно подданным вечной Италии
И часто потом, в изгнании вспоминалась эта книга, и о! с какой радостью полунищий эмигрант нашёл на книжном прилавке уже новые, заграничного издания три томика этих «Образов Италии» и ценой каких для него финансовых ухищрений купил он эти книги. И как дорого было подарить их тому, с кем когда-то, ещё в той жизни мирной и светлой, эти «Образы» были вместе прочитаны впервые. Каким вечным спутником оказался Муратов в эти годы изгнания, годы скитания и по Востоку, и по Европе, и по его духовной родине, Италии. От лагун Адриатики до Ассизи, по Флоренции и Вероне эти «Образы» сопутствовали и просветляли пилигримма святынь италийских
Уолтер Патер, Вернон Ли, Бернсон, почти забытые Ампер и Грегоровиус и, конечно, Муратов остались на всю жизнь особенно дорогими именами. Им дана была мощь вызывать эти тени былого, воскрешать забытые облики. Они утешали и давали силу не впасть в отчаяние от переживаний революций и бомбардировок <…>
«Образы Италии» — это одно из свидетельств великого прошлого России, один из последних лучей её безвременного заката. Вышедшая незадолго до 14 г., она явилась каким-то прощальным приветом той неповторимой нашей просвещённости и утончённости, по которой мы были настоящими европейцами <…>
Книга Муратова об Италии это — тихие думы об ушедшем, но это и оправдание человека перед лицом Божиим. Оправдание его духа, не рабствующего законам природного мира и рвущегося к Духу Божию. Всё то, о чём он пишет в этой книге, это — ответ человечества творящего на повеление Сотворшего. Это благодарственная песнь Создателю, так именно восхотевшему, чтобы человек творил по образу Сотворшего этот образ; чтобы благословенная почва италийская восприняла столько сокровищ древности и возростила столько духовных богатств; чтобы её воздух огласился терцинами Данте; чтобы под её солнцем вознеслись к небу колокольни этих церквей, и фонтаны освежали бы вечно текущей струёй эти камни; чтобы Италия, как некий древний саркофаг, найденный на одной из её дорог, содержал в себе священные останки ушедшей в прошлое красоты