Отцом нового искусства считают Микельанджело. Это был человек с тяжёлым, упрямым характером, порывистый в своей внешней деятельности, сосредоточенно-страстный во внутренней работе. Всё напряжение, всю бурю своей души он умел передать титаническим образам, иcсечённым из мрамора и созданным кистью в Сикстинской капелле. Его гений призвал к бытию такие могучие образы, которые, не повторяя и не подражая античным статуям, равноправно могут стать рядом с остатками фриза Парфенона
Неуравновешенность, страстность, тоска по цельности человеческой жизни с годами всё сильнее и сильнее сказывались в творчестве Микельанджело. Эти черты, столь индивидуальные у художника, совпали с общим направлением жизни и творчества последних поколений XVI века <…>
Трудно говорить о Микельанджело. Нет в нашей речи таких значительных, таких незатасканных слов, которые бы могли равноправно стать рядом с могучими, титаническими образами, созданными Микельанджело. О них страшно говорить, страшно неверным, пустым словом разрушить тот гипноз, который испытываешь непосредственно перед ними. Пытаясь словами передать чувства, волнующие во время созерцания чудовищного организма живописи на потолке Сикстины, сознательно разрушаешь цельность полученного впечатления. С того момента, как найдено слово, чтобы зафиксировать видение, на миг мелькнувшее в таинственных глубинах этой вдохновенной, гениальной поэмы, начинает казаться, будто образы перестали жить по законам той жизни, которую в них вдохнул сам художник. Всё только что виденное мельчает и дробится. Для оптических образов, для всего, что скрыто в них, слово — жестокая вещь
В наш век гениальность Микельанджело стоит вне сомнений, однако это нисколько не мешает считать его «небезупречным» творцом прекрасного. Среди его произведений есть не мало неудачных. Это не слабые произведения, — такой гигант, как Микельанджело, по самому существу своего гения не мог создать ничего слабого. Сложный и глубокий процесс предшествовал рождению каждого его образа, но материальное воплощение определялось сразу, первым ударом, первым штрихом. Первым движением руки Микельанджело создавал тот художественный закон, который жил потом в каждой детали его творения; отсюда необыкновенная цельность произведений Микельанджело. Они представляют из себя целый мир, созданный по образу и подобию того мира, который слагался в сознании художника. Это исповедь его великой души. Но переделывать, исправлять, перерабатывать свои произведения Микельанджело не умел. Стоило дрогнуть руке художника или родиться в его голове неверному, с нашей точки зрения, образу, как создавалось неудачное, иногда даже фальшивое произведение. Таковы его Моисей и Спаситель в Риме, Св. Семейство во Флоренции. Непреклонная воля и детский каприз в странном сочетании чувствуются в них. «Безразличен мне приговор толпы, я хочу так, а не иначе, хочу по-своему», раздражённо говорят за автора эти произведения. И принуждены мы принять их так, как они есть, но и в них открыть необыкновенную цельность замысла и выполнения
Широко распространено убеждение, что Микельанджело был по преимуществу скульптор, что он неохотно брался за кисть и не умел в живописи дать полного выражения своей творческой воли. Но стоит только войти в Сикстину и увидать созданную в ней именно кистью красоту, как станет ясно, что не больше как легенда, пущенная, быть может, в оборот самим Микельанджело, то, что про него, как художника, передаётся из поколения в поколение. В скульптуре воля художника, его активность, его характер проявляются яснее всего. Поэтому такому сильному, такому импульсивному человеку, каким был Микельанджело, хотелось считать своей родной стихией скульптуру, в худшем случае архитектуру, а уже никак не живопись, это наиболее женственное, наиболее пассивное из искусств. Но Микельанджело в данном случае ошибался, как ошибаются многие великие художники при определении сферы своего творчества. Стихией Микельанджело было человеческое тело. Подобно античным художникам только в теле, — то в его силуэтах, то в величаво пластических формах, — видел Микельанджело преломленными все тайны и всю трагедию бытия, непрестанную борьбу космических сил. Но сам Микельанджело не учёл того факта, что его кипучему темпераменту гораздо способнее была техника живописи, чем техника скульптуры. Живопись позволяла ему гораздо быстрее реализовать образы, освобождаться от натиска чувств, постоянно тревоживших его покой. Свидетельство этому — потолок Сикстинской капеллы. Эта живопись, при всей своей сложности и законченности, производит впечатление, будто она создана за один приём: так свежи, энергичны, непосредственны её образы. Нет ничего надуманного, изобретённого, всё создано по вдохновению, которое будто ни разу не покидало Микельанджело во время его работы в Ватикане. А как неохотно, почти по принуждению, он за неё взялся! Разве тою же непосредственностью, тем же творческим пылом проникнуты его Моисей, его рабы в Лувре, его Давид и Христос? Все они стоили художнику большого труда, долгой борьбы; сколько раз он после длинных перерывов к ним возвращался
<…>