Прежде чем говорить о <…> Гверрацци, я хочу сказать хоть несколько слов о друге его и сотруднике — о Карле Бини*, этом Полежаеве** итальянской литературы, растратившем свои силы и стремления в грязных ливорнских кабаках в попойках с пьяною чернью
[* Карло Бини (Bini; 1806-1842) — литератор, после смерти любимой женщины впал в фатальную депрессию (e.n.)]
[** Александр Иванович Полежаев (1804-1838) — поэт-бунтарь (e.n.)]
Он рано умер от раны, которую нанёс ему один из его обычных собутыльников за то, что он защищал против его пьяной нежности какую-то легко доступную трактирную грацию…*
[*Карло Бини скончался в Карраре, где был по делам семейной торговли (e.n.)]
«Бини имел непонятное преимущество проходить через невероятную грязь, оставаясь чистым», говорит Гверрацци о своём друге: «часто он пропадал на несколько дней без вести. Я обходил все таверны Венеции (работничий квартал Ливорно) и непременно находил его в душном подвале, поющего разгульную песню пьяным товарищам по разврату… Он послушно шёл за мною… Мы принимались вместе читать Тацита или переводить Байрона и Шекспира. И он яснее меня понимал их красоты. Молодая душа его отзывалась на каждый звук их девственной поэзии…»
Бини писал немного*. Не написал ни одной повести или романа. Но я упоминаю о нём здесь потому, что он один своими немногими и неоконченными трудами пополнял дело, которого Гверрацци никогда не мог окончить, отвлекаясь от него постоянно то собственными своими художественными стремлениями, то политическою деятельностью…
{* https://it.wikipedia.org/wiki/Carlo_Bini}
{По свидетельству самого Гверацци, Бини имел самое решительное влияние на его развитие: Бини ознакомил его с образцами немецкой и английской литературы, которые для большинства итальянских не только читателей, но и писателей, были мёртвою буквою, и подражание которым (конечно по преимуществу Байрону) было сменено Гверацци в оригинальность, в то время когда явилось его первое беллетристическое произведение. Бини, всегда готовый на всё, имевшее характер протеста или агитации, стоял однакож гораздо выше тогдашнего огулового в Италии патриотического политиканства и принадлежал к числу тех немногих лучших людей, которые очень хорошо понимают, что истинная демократия есть демокедия (т.е. народовоспитание) и что всякое преобразование, замышляемое в обществе, должно иметь своим корнем шаг, предварительно совершённый вперёд на поприще общественного образования. Всё съуживающее умственный кругозор человека, — хотя-бы оно и прикрывалось священными фразами патриотизма и благонамеренности, было ему ненавистно (Л.И. Мечников. Гверацци // Дело. 1871, № 10)}
Гверрацци и Бини думали ввести итальянскую литературу в область европейских литератур, — усвоить Италии выработанную вне её мысль, как Джиоберти*, Манин и другие усвоили ей выработанный вне её склад жизни…
[*Винченцо Джоберти (Gioberti; 1801-1852) — священник, мыслитель, деятель Рисорджименто; Лодовико-Джованни Мании (Manin; 1725-1802) — 120-й и последний венецианский дож (e.n.)]
Этого едвали можно было достигнуть одними переводами иностранных авторов на итальянский язык. Между тогдашнею итальянскою жизнью — или правильнее — между жизнью, к которой стремилась тогда Италия, и идеалами людей её была целая пропасть. Протест, которым заявляла себя подавленная мысль в Европе, едвали мог быть понят в Италии. Но протест этот подрывал некоторые из оснований, в силу почти трёхсотлетней давности незыблемые в Италии…
Гверрацци и Бини издавали в Ливорно род литературной газеты, имея в виду, может быть, больше внутреннюю переработку, развитие своих соотечественников, в общечеловеческом смысле, чем близкий политический переворот <…>