Бини помещал в каждом № журнала отрывочные статьи, которыми объяснял значение более замечательных из общеевропейских литературных деятелей и для Италии. Переводил места из Байрона, Гёте и др.
У нас трудна, может быть, такого рода деятельность. Космополитизм у нас, если не в крови, то по крайней мере в общественном устройстве, укоренился до того, что мы сами его не замечаем…
В Италии совершенно другое дело. Изучение иностранных языков и до сих пор здесь в очень жалком состоянии. Знакомство с иностранными литературами встречается, как особенная редкость…
Тем незначительным успехом, который приметен здесь за последнее двадцатипятилетие, Италия почти исключительно обязана Гверрацци и Бини…
В мечтах самых смелых итальянских прогрессистов постоянно слишком блестящую роль играет реакция — возобновление старого, давно отжившего
Итальянское общество как будто оледенело на той точке, когда ещё действительно её муниципальная гражданственность, так пышно расцветшая на развалинах старого мира, была последним, крайним словом цивилизации
Но с тех пор Европа много жила и пережила многое… Италия оставалась враждебно чуждою её жизни, её развитию…
Уже с начала текущего столетия Фосколо восставал против слепой вражды своих соотечественников к именам, словам, формам, независимо от их содержания. Его протест, чисто случайный и слабый в нём самом, прошёл едва замеченный немногими…
Гверрацци и Бини сделали этот протест основным вопросом своего существования. Они указывают на то, что люди ненавидят призраки, давно истлевшие и переставшие быть опасными или вредными; и что вследствие этой рутинной ненависти горячо любят и верят в то, что не может быть предметом ни веры, ни любви…
Возьму одну из сторон этого плодовитого протеста. Плодовитым я не задумываюсь назвать этот протест и теперь, когда плодами его очень успешно съумели воспользоваться другие и притом в таком смысле, которого конечно не имели в виду разбираемые здесь общественные деятели…
Слепая ненависть итальянцев к иноземцам считалась святым залогом итальянского возрождения. Гверрацци и Бини открыто восстают против него и притом вовсе не с точки зрения христианской любви к ближним и ко врагам по преимуществу…
В том и разгадка их несомненного успеха, что они в самом протесте остаются итальянцами и неменее горячо, чем самые записные враги, преданы своему народному делу…
Как я уже сказал, ни тот, ни другой из них вовсе не проповедуют примирения. Напротив. «Месть слабого», говорит Гверрацци, «радует сердце Всевышнего». — Но перед началом боя они считают вовсе не лишним оглянуться, пересчитать врагов и друзей… Они видят, что старые перегородки, — которыми подавленная Италия ещё во времена первого гвельфо-гибеллинского союза против своей независимости думала отделить «козлищ» от доброго стада, — давно уже сгнили не смотря на тщательный присмотр патриотических антиквариев…
Ни «форменные отлички», ничто ни спаслось от тех отдалённых времён. Не смотря на кажущуюся неподвижность, всё изменилось… Враги под всеми знамёнами, во всех мундирах и тем опаснее, что их не примечают, или ещё хуже, считают за «своих», им курят фимиам…
Таких скрытых, замаскированных врагов итальянского возрождения Гверрацци находит в природе, в себе самом, и с ужасом замечает, что сам он за то и приучился любить их, что не в силах уже ненавидеть
Это одно тесно сближает его с современными мыслителями всех стран. Мрачная поэзия Байрона ему ближе, чем сам он думает…
e.n. — примечания Михаила Григорьевича Талалая по изданиям 2017 и 2018 годов