Александр Валентинович Амфитеатров. Праздник стрелков

Посвящается Любе А-вой

В Духов день тосканские горцы, сменив свои обычные куртки из овечьих шкур на нарядные суконные, а то и бархатные, казакины, лихо заломив на бекрень украшенные яркими лентами остроконечные колпаки, сияя серьгами, кольцами, цепочками и булавками с фальшивыми камнями, спускаются со своих высот к маленькому, но цветущему городку Пистойе, где какой-то, ныне в Бозе почивающий, подеста установил, лет триста и даже более тому назад, в этот день праздник стрелков. Прежде горцы являлись на состязание с арбалетами на плечах и пуком стрел за поясом; теперь приходят с карабинами в руках и мешком пуль, освящённых деревенским padre, за пазухой. Что год, то хороших стрелков всё меньше, и вот уж несколько лет, как ни один молодец не попал в самую трудную цель и не взял первого приза. Цель эта такая: на высокий шест прикреплён вертящийся шарик, а самый шест вделан в ступицу колеса, тоже вращающегося, но в обратную шарику сторону. И шарик, и шест, и колесо выкрашены в жёлтый мутный цвет и в пятидесяти шагах едва видны человеку с плохим зрением; а кто видит хорошо, у того в глазах рябит от мелькания шарика, и все выстрелы по нем пропадают даром

В последний раз шарик был сбит в 1882 году знаменитым Витторио Каварра, так трагически кончившим в тот же день свою старую жизнь

Витторио был человеком минувшего века; теперь таких уже мало. Он умер семидесяти лет. В юности он занимался контрабандой на Ливорнском побережье и чуть не каждый день имел стычки с доганьерами {таможенниками}, — в одной ему прострелили плечо, в другой сломали ногу, а в третьей чуть не забили насмерть прикладами, скрутили полуживого по рукам и ногам и отвезли в тюрьму. Суд отправил Витторио на галеры, — это было милостью, потому что сперва его хотели повесить. С галер он бежал, пробрался в Америку и совсем там обжился, как вдруг началось гарибальдийское движение, и добряка Каварра потянуло на далёкую родину. Под чужим именем, тщательно скрывая своё прошлое, он дрался в знаменитой «тысяче». Объединение Италии и правление Виктора-Эммануила, этого re galantuomo, доставили старику возможность спокойно дожить свой век в родном селении — в разбросанной горной деревушке, словно растерявшей свои белые домики на скате крутой, сверху донизу покрытой зеленью, скалы

Хижина Витторио — как скворешник — торчала всех выше. Хозяин почти всегда сидел на её пороге, грея на солнце свои старые кости и глазея в полную голубым горным туманом даль. Когда бывало необлачно, он прекрасно видел со своей вышки горы Каррары и Пизы, а купол флорентинского Duomo темнел у его ног, как рукой подать. Гостей старик не любил, разговорчивых соседей тоже. Пройдёт мимо односельчанин, — Витторио кинет ему добродушное «чао», кивнёт головой и опять уставится в даль своими орлиными глазами, как угли сверкающими из-под седых бровей. Покажется вдали капеллан или хоть сакристьян* деревушки, — Витторио лукаво ухмыльнётся в щетинистые усы, приосанится и — будто не видит, кто идёт, — примется насвистывать гарибальдийский марш. Капеллан страх как не любил за это Каварра и даже в проповедях звал его чадом антихриста, сосудом дьявольским, вместилищем всякой скверны. Но пасомые капелланом прихожане плохо верили своему пастырю: как же Витторио мог быть сосудом дьявольским, когда на шляпе у него была нацеплена чуть не целая дюжина образков, на груди зашита ладанка с молитвой от злых духов, а с левой руки он не снимал никогда амулета с мощами?… Единственным спутником одинокой жизни старика был его племянник Изидоро Бальфи, сын сестры Витторио, — она была тосканка, но вышла замуж за чужака-ломбардца, да так и умерла на берегах По, среди маисовых полей, от тамошнего бича — пеллагры**. Витторио, когда получил амнистию и поселился на родине, узнал, что зять его Бальфи в жестокой бедности, хотел ему помочь, да уж поздно: вскоре бедняга отправился за женой, а сироту Изидоро Витторио взял себе. Мальчик вырос молодцом на славу: красивый, статный, ловкий. Фактор-еврей из Флоренции, что рыщет по тосканским захолустьям, выискивая натурщиц и натурщиков для приезжих художников, соблазнял его ехать с собой, предлагал по червонцу за сеанс, но гордый юноша едва не убил еврея, — так ему обидно показалось это предложение. Вспыльчив он был страшно, а разъярённый, лез на драку, как бык, и так как он и силой не отставал от этого зверя, то с Изидоро шутить не любили: чуть, бывало, он, после фиаски молодого chianti, опустит глаза в землю и побледнеет, — все от него врассыпную, потому что это значило, что Изидоро считает себя обиженным компанией собутыльников и начнёт сейчас крушить всякого, кто попадёт под руку. Его любили, — потому и берегли, а не то давно бы ему гнить в окружной тюрьме. Витторио души не чаял в племяннике:
— Моя кровь! Точь в точь таким и я был молодой! говорил он
[* священнослужитель, ведающий в католическом храме предметами культа и библиотекой (e.n.)]
[** местная ломбардская болезнь, происходящая от дурного питания, преимущественно же от употребления в пищу испорченного маиса]