Александр Валентинович Амфитеатров. Падре Агостино

Я жил уже около месяца во Флоренции, «всё видел-высмотрел» и в одно прекрасное утро встал с сознанием, что мне смертельно прискучила Firenze la bella с её Cascine, с её ушедшими под облака Fiesole и Certosa d’Ema, с её живописными мостами на Арно, этой реке-хамелеоне, раза по три в день меняющей цвет своих быстрых вод. Loggia d’Orcagna* перестала изумлять меня своим Персеем, Palazzo Uffizi — Медицейской Венерой, Palazzo Pitti — рафаелевскими «Видением Иезекииля» и «Мадонной della seggiola». В виду этого я вытащил из-под кровати чемодан и принялся укладывать вещи, намереваясь вечером уехать в Сьенну. Так и объявил своему хозяину — синьору Alfredo Sbolgi — превосходнейшему малому, на свой, флорентийский манер. Он, правда, не мог совершенно расстаться с привычкой видеть в иностранце вола с семью удобосдираемыми шкурами, но лично довольствовался всего одною, великодушно оставляя форестьеру остальные шесть для прокормления будущих его padroni
[* Лоджия делла Орканья (впоследствии Лоджия Деи Ланци) — парадное трёхарочное помещение для официальных церемоний; построенное в 1376–1382 гг. на площади Синьорий во Флоренции (рядом с Палаццо Веккьо). «Персей» — бронзовая скульптура Бенвенуто Челлини, установленная в 1554 г. (e.n.)]

— Господи! так ли я слышал? Да разве это возможно — уехать сегодня? — воскликнул Альфредо с жестом, достойным Томазо Сальвини* в «Гладиаторе»
[* (1820–1915) — итальянский трагик (e.n.)]
— Почему же невозможно? — поинтересовался я.
— А потому, что безумно уезжать из Флоренции, когда в неё только что прибыл великий Монтефельтро

Известие это произвело на меня очень малое впечатление. Имя Монтефельтро было мне неизвестно, а s-r Sbolgi был великим театралом и играл не последнюю роль в клаке флорентинских театров. Он знал по именам всех оперных певцов и каждое утро сообщал мне с таинственно-восторженным видом: сегодня прибыл в город il celebre [знаменитый (e.n.)] Manfredi, сегодня дебютирует в Pergola — il distinissimo [утончённейший (e.n.)] Sylla Carobbi, сегодня — в Pagliano бенефис (serata d’onore) della bellissima Bulycioff* — нашей соотечественницы, удивлявшей тогда Флоренцию столько же своим голосом, сколько и наружностью: grande, grossa, blonda — большая, толстая, блондинка — три самые драгоценные требования флорентинского вкуса; г-жа Булычёва удовлетворяла всем трём, и добрые флорентийцы, не стесняясь, вопияли, слушая её в «Лоэнгрине»**: — Это больше, чем женщина! Статуя, Венера Медицейская!
[* бенефис прекраснейшей Булычёвой — Надежда Васильевна (1859–1921), оперная певица (сопрано). С 1880 г. пела в театрах Италии, Испании, Южной Америки; с 1891 г. в Большом театре. В последние годы жизни преподавала в Милане (e.n.)]
[** В опере немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813–1883) «Лоэнгрин» (1848) Булычёва исполняла партию графини Ортруды (e.n.)]

— Нет уж, s-r Альфредо! — отвечал я, — баста! — не удивите вы меня никаким Монтефельтро… Хоть сам Котоньи* приезжай, не останусь: надоела мне ваша Pergola…
[* Антонио Котоньи (1831–1918) — итальянский оперный певец (баритон); в 1872–1894 гг. пел в Итальянской опере в Петербурге. В 1894–1898 гг. преподавал в Петербургской консерватории (e.n.)]

— Но, синьор! — возразил Альфредо, — вы заблуждаетесь, Монтефельтро — не артист… он — монах, проповедник…
— И вы, s-r Sbolgi, не нашли для меня приманки лучше монашеской проповеди? А ещё либерал! Ещё над постелью повесил портрет Гарибальди!..
— S-r! Падре Агостино — необыкновенный монах. Вы знаете: у меня был брат в «тысяче», и его расстреляла папская сволочь… но пред падре Агостино я преклоняюсь: он патриот, и когда он говорит… вы понимаете… я не фанатик — моё убеждение: религия — вещь прекрасная, но нам, беднякам, она слишком дорого обходится. Однако, когда падре Агостино говорит, я плачу…