Александр Валентинович Амфитеатров. Падре Агостино

Зато, вернувшись домой, я застал синьора Альфредо с красными глазами

Рядом с портретом Гарибальди добряк повесил уже портрет Монтефельтро

— Ну что? — спросил я его, — как?
— Morir per quest’uomo!!! [Можно умереть за этого человека] — получил я короткий ответ

Но через минуту Сбольджи, что называется, прорвало: начались возгласы изумления, восхищения и, в заключение, даже слёзы

— Однако он вас не похвалил! — возразил я Альфредо
— Не стоим того — вот и не похвалил, — возразил, в свою очередь, Альфредо, очень серьёзным тоном. Он имеет право судить о пороках; он святой человек. Вы знаете, отчего он пошёл в монахи? У него умерли в два дня жена и трое детей… милые бедные малютки!.. Он заперся в монастырь, но скоро увидал, что наши монахи — дармоеды, и не захотел сидеть на народной шее, стал служить стране словом и делом. Вы слышали, какие загвоздки подпускал он нашим клерикалам? И он, хоть бранится, а любит нас. Как он восставал сегодня на наши порядки, — а первый подписался на петиции о помиловании Изидоро Стаджи и сам повёз её королю

Изидоро был отличный, только чересчур уже вспыльчивый малый, водовоз, имевший несчастие спьяну подраться в таверне из-за какой-то девчонки и зарезать своего товарища

— Теперь в квартире у padre не пройти от простого народа — все к нему кто за советом, кто за помощью. И он со всеми беседует, никому нет отказа… Он мог бы разбогатеть от своих проповедей — ему платят, как тенору, а у него никогда ни гроша нет; зато ни один бедняк не уйдёт от него без подаяния

На другой день я, выезжая из Флоренции, встретил padre Agostino на людной Via Calzaiuoli с одним из Tortogna — членом важнейшей флорентинской фамилии нобилей… Какой-то носильщик вежливо поклонился патеру и остался с непокрытой головой, т.е. сделал знак, что желает говорить

Монтефельтро остановился, и между ними завязался живой и фамильярный разговор. Тортонья терпеливо дожидался… Фаэтон мой повернул на Palazzo Vecchio, и интересная группа исчезла из моих глаз. Так Агостино и остался в моей памяти — между аристократом и оборванцем — как истый представитель религии Того, Чьё учение пыталось сблизить между собою во имя любви и грядущего классы, разъединённые правом и историей прошлого

1888

{Собрание сочинений. — Санкт-Петербург: Просвещение. — Мифы жизни: [Рассказы]. — 1911. — том Х}