Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {Макиавелли}

«…dipensieri diabolici maestro, aiutatore
del demonio eccelentissimo»

Иезуиты о Макиавелли

[маэстро дьявольских измышлений, превосходный помощник демона {e.n.}]

— Вы передёрнули! говорит с изумлением и негодованием молодой игрок одному весьма знаменитому в своё время московскому шулеру.
— Я давно знаю, что передёргиваю, отвечает тот, бросая в него картами, — но терпеть не могу, чтобы мне это говорили

Человечество — этот туго развивающийся недоросль — в числе многих дурных привычек имеет и эту слабость московского игрока, нелюбившего, чтобы ему высказывали некоторые истины, которые он сам давно знает, но перед которыми считает нужным целомудренно жмурить глазки. Горе тем смельчакам, которые дерзают не уважать этой слабости: то вековое зло, присутствие которого они изобличают часто с тяжёлою болью, взваливается на них, как-будто они его создали

Из такого тривиального источника исходит демоническая репутация, которою и до сих пор пользуется ещё Макиавелли и не в одном только иезуитском лагере, желавшем сделать своею исключительною монополиею политические открытия секретаря флорентийской республики, а потому и уверявшем мир втечении нескольких сот лет, будто все его открытия — порождение дьявола

Истина, которую Макиавелли непрошенно высказал, заключается в том, что с XVI столетием наступает для политики рациональный период, что время всяких средневековых фикций прошло и должно уступить место царству разума

Макиавелли имеет за собою целых три века итальянской истории, где в хаотическом беспорядке возникают и исчезают государства, то вольные, то деспотические, — партии и секты, имеющие в основе заведомую ложь, — династии, возвеличенные и прославленные преступлением; ниспровергнутые за великодушный порыв или за недостаток коварства и лицемерия. Очень недальнозоркому человеку из обзора такого исторического материяла становится ясным, что политическая история не нравоучительный роман, где

Добродетель торжествует
И наказуется порок…

Становится ясным, что самое понятие о добродетели и пороке на политическом поприще подчинены каким-то другим условиям и соображениям, а не подчиняют себе действительную жизнь: то, за что боготворят в одном лагере, предаётся анафеме в другом; что быть удачливым — одно дело, а быть добродетельным или хотя-бы только полезным или нужным — совсем другое дело. Кому, например, были нужны все эти Сфорцы, Борджии, Баньони, последние Медичи и т.п.?.. Становилось ясным, короче говоря, что явления государственности вращаются в каком-то особом цикле, имеющем весьма мало точек соприкосновения с предвзятыми понятиями, сознанными стремлениями и идеалами человечества; что не они управляются принципами, а «драма принципов вытекает из них, как дело чисто-фиктивное, причудливое и переменчивое»

Всё это очень хорошо понимали те политические игроки, которыми так богата Италия этого времени, которым будет исключительно принадлежать политический мир с тех пор, как нарушилось фанатическое единство средневекового миросозерцания и пока не сложилось новое… Всё это они знали очень хорошо, но не любили, чтобы им говорили о том. А Макиавелли имел эту неосторожность. Разоблачить тайну успеха счастливых игроков — значит уже подорвать их авторитет. По этому Макиавелли должен быть причтён к мученикам свободы, не смотря на то, что, как гражданин, он всю свою жизнь честно трудился над созданием в Италии грубой централизации, и совершенно помимо вопроса о том, писал-ли он своего «Principe» с целью упрочить во Флоренции подорванное у корня, сгнившее иго Медичей?

Величие Макиавелли заключается в том, что, следуя хронологически за Саванароллою, он возвышается до реального представления об идее государственности и его только относительной, условной зависимости от человеческого произвола. Вся публицистическая и политическая деятельность секретаря флорентийской республики проникнута признанием того, что явления государственности подлежат своим непреложным законам, и пытливым стремлением проникнуть эти законы, уловить объективную связь между весьма отдалёнными политическими событиями, разложить на его составные части — так сказать, анатомировать государственный механизм. Он первый изучает и наблюдает политический мир точно также, как умный лоцман, например, изучает особенности опасного моря, по которому ему приходится плыть, понимая очень хорошо, что никакая благонамеренность не поможет ему в борьбе с противными ветрами и течениями, с подводными камнями и мелями; что только разум и знание дадут ему возможность миновать все невзгоды, подчинить себе безразличные стихии и благополучно ввести свой корабль в желанную гавань. Эти-то особенности ставят его неизмеримо выше не только всех его предшественников и современников, но и тех метафизиков общественности и государственности, которыми столь богата Европа втечении трёх веков, последовавших за реформациею. Можно смело сказать, что из всех публицистов первых восемнадцати веков христианства, Макиавелли ближайший к нашему времени по трезвости и реальности своих политических воззрений*. Он один стоял у рубежа позитивного периода обществознания, когда европейская мысль ещё только устремлялась в метафизический его период
[* Исключение следует сделать в пользу едва-ли не одних физиократов и экономистов]