Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {Макиавелли}

Всего более к Макиавелли следует применить то, что выше мы говорили об эмпиризме итальянской публицистики вообще. Как анонимный автор «Пастырского ока», так точно и Макиавелли мало заботится о том, какое место займут его исследования в общей сокровищнице человеческих знаний. Он прежде всего итальянский гражданин, поглощённый исключительно мыслью о том, чтобы вывести своё отечество из той бездны политических зол, в которой оно тонет. Он торопится дойти до частных решений практических задач, совершенно не заботясь об общих научных законах, о методологическом прогрессе. Своё реальное, строго-логическое мировоззрение он высказывает без всякой внутренней целостности, часто в нелепой, разрозненной форме рецептов против того или другого политического недуга Италии вообще и Флоренции в частности. Тогда он целые свои трактаты посвящал мелочным и сомнительно-гуманным целям, как, напр., трактат «о средствах усмирить жителей Кьянской долины» (Modo da praticarsi contro i popoli ribellati della Valdi Chiana)*, или даже и более общеизвестный его трактат «о войне», написанный с специальною целью убедить флорентинцев в необходимости заменить кондотьеров правильным республиканским войском: «кто поручает защиту своей свободы другим, тот заслуживает быть рабом»
[* точное название: «Del modo di trattare i popoli della Val dichiana ribellati» {e.n.}]

Нельзя не подивиться той глубокой силе ума, проницательности и меткости психологических наблюдений, знанию людей и событий, которые Макиавелли выказывает на каждой странице своих сочинений. Но можно прочитать его целый трактат о «Государе» или любую из его «речей о декадах Тита-Ливия» и не составить себе определённого понятия о том значении, которое имеет Макиавелли в истории развития общественных наук. Он нигде не высказывает своего политического миросозерцания систематически. Его личная гениальность служит для него заменою сколько-нибудь установленного и последовательного метода исследования. «Я погрузился в княжества, говорит он о себе, — я хотел знать, как поступают они, кто их приобретает, удерживает в своей власти или теряет. История государей и тираннов раскрыла мне мысли и действия их политики. Я их и сообщаю народам для поучения»*. Более точных указаний на методы политических исследований у него нет. Как Адам Смит создаёт целые школы экономистов-эмпириков, сам слишком часто забегая вперёд голого и недальнозоркого эмпиризма, так точно и Макиавелли создаёт школы эмпириков-публицистов, слишком часто возмущающих нас своею неспособностью проникнуть в глубь наблюдаемых ими явлений так, как проникал великий маэстро, — перерождающих политическую науку в какую-то кабалистику; искуство «вызывать великие последствия сочетанием мелких причин» — в эквилибрическую пляску на туго-натянутом канате противоречий, двухсмысленностей и надуваний. Но когда умный и талантливый современный публицист (о котором мы будем говорить ниже) принимается, наконец, за подведение итогов всей этой разрозненной, отлитой в мириады ничем несвязанных между собою афоризмов и поучений деятельности, — то мы видим, что очень немногое ещё остаётся сказать или сделать для того, чтобы политический эмпиризм раз навсегда мог считать своё дело теоретически поконченным; чтобы самые сложные и запутанные вопросы государственности могли быть сданными на решение той научной антропологии, создание которой составляет честь мыслителей и учёных нашего времени…
[* «Machiavelli a San Casciano»]**
[** автор даёт вольный пересказ известного письма к Ф. Веттори в 1513 г. — Прим. М. Юсима {e.n.}]

«Кто не знает теперь наизусть поучений Макиавелли? Они составляют свой особый род. Нельзя, вступив в сферу его соображений, не усвоить себе тотчас-же его манеры. Его речь, спокойная и ясная, без тени схоластики, охватывает все случаи государственной борьбы, и никогда он не преминет указать пальцем действительного врага; никогда не ошибётся в своём указании. На каждой странице он открывает новые и непредвиденные горизонты… Его нельзя сократить или сжать, не уничтоживши его совершенно… Он срывает маску с героев Петрарки, нерешительно лавировавших между республикою и монархиею и примирявших своей личностью эти две непримиримые государственные формы. Обрисовывая наипротивоположнейшие политические роли трибуна, тиранна, кондотьера, пророка, — восстановляя с поразительною точностью смысл замечательнейших событий греко-латинской древности и выясняя механизм и значение крупнейших государственных переворотов своего времени, — он в первый раз сопоставляет лицом к лицу политические противоречия, разбирает их, указывает их взаимные соответствия и соотношения, вырабатывающиеся в междоусобной войне. Он почти изъят от первородного греха всех публицистов, рассматривающих государство как нечто изолированное и само в себе; — изъят от мономании политических верований, от пошлого сомнамбулизма литературно-политических вождей, фарисеев. Более того: прежде на реформы смотрели как на величайшие бедствия, видели в них только хаос и слепую случайность, классифицировали их по Аристотелю на семь категорий и изыскивали все средства к их немедленному пресечению. Макиавелли-же учит создавать реформы, учит создавать и разрушать отжившие порядки, противопоставлять живую и вечно подвижную силу силе традиции. Организатор борьбы, он презирает благоденствие покоя и застоя. В силу этого каждый волнующийся народ, волею или неволею, вынужден подчиняться законам, начертанным флорентийским секретарём; каждый человек, возвысившийся над средним уровнем силою геройской или преступной своей гениальности, непременно воспроизвёл в себе один из типов, обрисованных Макиавелем» (J. Ferrari — «Hist. de la Raison d’Etat»)