Лев Ильич Мечников. Политическая литература Италии {Макиавелли}

Патриотический итальянец, у которого мы заимствуем эту общую характеристику Макиавелли, упрекает автора «Principe» и ещё более замечательных «Discorsi» в одном: а именно, что Макиавелли не понял истинного смысла итальянского политического права. Чтобы выяснить значение этого упрёка и вместе степень его основательности, мы должны заметить прежде всего, что Макиавелли, пополняя пробел классической школы, резко разграничивает две политические формы: республиканскую и монархическую. Ни одна из них не обморачивает его, не привлекает к себе на-столько, чтобы заставить его с предубеждением отнестись к противной. Совершенно напротив: он старается уяснить те условия, которые в одном случае делают предпочтительнее республику, в другом монархию. По обыкновению своему и всей, даже значительно позднейшей итальянской публицистики, он не выводит своего анализа из замкнутого круга чисто-политических условий. Но в этих тесных пределах едва-ли и современный мыслитель нашёлся-бы добавить что-нибудь к его наблюдениям. Быть может, он несколько преувеличивает значение сознательности в деле выбора между этими двумя формами. Но, говорит он, — однажды убедившись, что республика или монархия более соответствует основным условиям национального быта, должно неуклонно следовать по выбранному пути. По мнению Макиавелли, всё политическое зло Италии именно от того и происходит, что Италия не может остановиться в выборе

«Эта ненависть к итальянскому прошлому, говорит Феррари — ослепляет его. Вместо того, чтобы видеть в республике и монархии два крайние противуположные термина в борьбе, между которыми слагается историческая жизнь, Макиавелли впадает в общую односторонность, в республиканский или монархический абсолютизм…» «Будучи непримиримым врагом феодалов, в которых он видит только орудия пап и императоров, гвельфов и гибелинов и тысячи других паразитных сил, он выказывает чисто-вандальское непонимание итальянских традиций… Относительно пап, он не хочет понять, что своею корыстною борьбою против империи они совершили чудесную революцию разделения властей. Коснётся-ли дело Григория VII-го, гвельфов и гибелинов, он не видит, что огонь их войн очистил Европу от миазмов начала средних веков. В эпохе синьорий он видит только ловких обманщиков, извлекающих корыстную пользу из глупости партий. Наконец, в современную ему эпоху — в это время изобретений и открытий, — он жалеет о феодальных армиях; он хочет заменить правильными солдатами наёмников, не замечая, что они-то и есть герои насилия, ужас тираннов. Он не имеет глаз для блестящей плеяды великих людей, которых мириадами порождают эти волшебные города: Рим, Неаполь, Верона, Флоренция. Он может только презирать свою блестящую родину, где он видит лишь трусость, бедность, корысть и повсеместную развращённость. Вся Европа удивляется Льву X, окружённая блестящим сонмом поэтов, художников, историков, философов, учёных… Макиавелли остаётся холоден и суров… Он попирает ногами это чудное мраморное здание итальянской истории, по которому узорчатым карнизом извивается свобода; здание, состоящее на половину из республики, на половину из монархии; полу-федеративное, полу-унитарное… Он проклинает эту Италию, полу-папскую, полу-императорскую, где ничто не существует собою; где каждый город есть только клочек чего-то; где каждый пользуется свободою под условием утраченной национальной независимости…» («Hist. de la raison d’Etat», стр. 260-263)

Феррари очевидно делает здесь ошибку, не различая в Макиавелли практического деятеля, политического вождя, почти должностное лицо (Макиавелли, как известно, был секретарём флорентийской синьории при гонфалоньере Содерини, прославившимся бесхарактерностью и глупостью), публициста-теоретика. А это подразделение в особенности важно относительно такого деятеля, который, как Макиавелли, в теории исключительно только наблюдает и объясняет, т.е. принимает всякую действительность такою, как она есть, не предъявляя ей никаких требований. — Громадная разница существует между теоретическим отрицанием какого-бы-то ни было явления или практическим признанием его негодности в данное время, которая может выражаться в резких филиппиках и сатирическом бичевании ещё более едком, нежели то, какому подвергает Макиавелли современную ему Италию. Из того, что было сказано выше и нами, и самим Феррари, уже явствует, что Макиавелли и не думал отрицать двойственный, полу-монархический, полу-республиканский характер Италии, как историческое явление. Совершенно напротив: он именно на этот-то двойственный характер и указывает, как на причину смут и междоусобий, в которых проходила вся итальянская политическая жизнь. Но самая страна в его время находилась совершенно не в тех условиях, в каких она была, например, во времена Петрарки. Те светлые порождения, которыми справедливо гордится Феррари за свою родину, достались Италии не даром. Лучшие её силы были затрачены в борьбе. Истощённая страна во чтобы-то ни стало требовала замирения. Не находя его в себе, Италия уже значительною своею частью отдалась иностранцам. С самого начала XVI-го века, мы уже повсюду здесь встречаем смутное сознание, что Италия окончила свою политическую роль. Между-тем в непосредственном её соседстве сложились уже два сильные государства: Франция и Империя. Унитарно-монархическое начало надолго взяло в них верх над началом федеративно-республиканским. Не надо было даже макиавеллиевской проницательности, чтобы понять, чем грозило Италии такое соседство. Папство, как политический противовес империи, уже не существовало. При таких условиях — прошедшее Италии становилось невозможностью: его отрицала история. Необходимость обороны подавляла все другие соображения. Для мыслителя едва-ли могло оставаться сомнение насчёт исхода предстоящей борьбы; но на гражданине лежала обязанность всеми силами противодействовать грозившей опасности