Сначала по широкой дороге мимо кудрявых виноградников, потом по лесным, сбегающим вниз тропинкам, наперерез высохшему руслу горного потока Корсонны, мы идём туда, — снова в горы, — где год назад осиротела муза Джованни Пасколи
Склоняется к вечеру очень жаркий день; темнеют листья каштанов; жадно раскрытые к солнцу колокольчики павилики, перемешавшейся с плющем, начинают съёживаться; из оврагов тянет прохладой; солнце садится за отрогами Апуанских Альп. Теперь перед нами волшебной панорамой ясно очертилась хитрая линия ближних гор, и огромный кусок неба заняли голова и грудь «мертвеца». Так называют здесь несколько смежных горных хребтов, линии которых удивительно напоминают фигуру лежащего лицом вверх человека
Джованни Пасколи, нежнейший, даже сладчайший из современных итальянских поэтов, был толстым и большим человеком, с обрюзгшим лицом. Он прожил странную жизнь. В романьольском селеньи Сан-Мауро, где он родился, убили его отца, крестьянина-фермера; кто убил и за что убил, — неизвестно. Осталась большая семья, воцарилась мистическая грусть в её лоне, и мистической грустью обвеяна вся поэзия замечательного таланта, каким был Джованни Пасколи. Он стал учёным, стал профессором, преемником Кардуччи по кафедре литературы, а для дней отдыха избрал себе горное селение Кастельвеккьо, в сердце Тосканы, где прожил урывками семнадцать лет и где похоронен
Пасколи никогда не был женат. Спутницей его жизни была его сестра Мариу (Мария), с которой связывала его мистическая дружба. Замкнутая в себе, теперь уже пожилая девушка, Мария Пасколи и посейчас живёт, как проживёт, конечно; до конца своих дней, в том же-домике на склоне горы в селении Кастельвеккьо, неразлучная с могилой брата; который похоронен в одной из комнат дома. Эта комната обращена теперь в склеп; дверь у неё ведёт в столовую, где стоит рабочий столик добровольной монахини, фисгармония и глубокое кресло, повёрнутое к окну. В окно видны Апуанские Альпы, а внизу — бесполезная большая дорога, ведущая к станции и в мир людей свободных, беззаботных, не связанных думой, не погружённых в воспоминания, живущих сегодняшним
Когда мы подходили к дому Пасколи, под его крышу укрылись к вечеру последние ласточки. Вспомнилось его полное деревенской поэзии предисловие к книге «I primi poemetti», написанное в виде письма к сестре; там он беседует с ласточками, убеждая белогрудых не слишком притеснять красногрудых. Вспомнилось ещё его стихотворение «Addio» из сборника «Canti di Castelvecchio»:
Dunque, rondini, rondini, addio!..
И многое вспомнилось из его поэзии, непонятной и, пожалуй, скучной для города, где новые «поэты будущего» воспевают и вольный аэроплан, и ролики на скэтинг-ринге. Пасколи — по преимуществу поэт сельской жизни, творец георгик, подражатель пению птиц лесных и кудахтанью птицы домашней:
Ессо, ессо un соссо, un соссо per te…
Вот, вот яичко, яичко для тебя, босоногий Валентино, худенький крестьянский мальчик!
Окружённый заботами сестры, всегда одетый в чёрное и молчаливый, здесь в этом доме писал свои canti е poemetti болонский профессор, обращавшийся на лоне природы в нежного и вдумчивого поэта. Не одним зрелищем Апуанских Альп питалась его муза; профессор и поэт усердно налеплял этикетки на фьяски с тосканским вином, скоро сменяя одну другою; это укоротило его жизнь, но не внесло в его поэзию ни единой доли нечистого осадка. Языком лесных птиц, детей и девушек он писал глубокие сонеты для взрослых и усталых от городской жизни людей