Вскоре после взятия Палермо, когда Гарибальди явно выказал намерение продолжать так блистательно начатое предприятие, во всей Италии стали собирать волонтёров, из которых образовались три бригады: две в Генуе и одна во Флоренции. Правительство сначала не только не препятствовало их формированию, но даже уступило для последней один из казённых замков, Castel Pulci, в пяти милях от Флоренции. Пиемонтские офицеры, с своей стороны, содействовали, чем могли, этому предприятию. Когда же, по распоряжению центрального комитета, начальство над флорентинскою бригадой принял полковник Джиовани Никотера, родом Калабриец, один из двадцати пяти, высадившийся с Пизакане близь Сапри, и за это осуждённый на пожизненное заключение в одной из палермских тюрем, человек энергический и воспитанный в убеждениях мадзиниевой Юной Италии, то губернатор тосканский Риказоли, резко заявил комитетам недовольство правительства этим выбором и совершенно прекратил все правительственные пособия. Вскоре после того, когда бригада получила трёхцветное знамя без сардинского герба, и когда не в шутку стали поговаривать о том, что Никотера вовсе не имеет желания вести своих волонтёров к Гарибальди в Сицилию, а хочет высадиться с ними в Папские Владения, правительство, частью по требованию иностранных агентов, частью по собственным побуждениям, предписало волонтёрам разойдтись. Предписание это исполнено не было, и Риказоли приказал арестовать полковника Никотеру, и отвезти его в одну из флорентийских тюрем
Тогда волонтёры отправили депутацию к губернатору, прося об освобождении полковника, и угрожая в случае отказа нападением на Флоренцию, где в это время было очень мало войска
Риказоли освободил Никотеру, но с условием, чтобы тот на следующий же день отвёл волонтёров в Ливорно, где найдёт заготовленные пароходы, на которых может отправиться куда ему будет угодно; но взял с него честное слово, что он Папских Владений не тронет, не «посетив предварительно родного ему калабрийского берега»
Губернатор, с своей стороны, обязывался ещё выдать двадцать четыре тысячи франков на путевые издержки и снабдить отправлявшихся съестными припасами на семь дней
Волонтёры должны были сдать ружья на сардинские полковые фуры, и получить их обратно уже на пароходах при выходе из ливорнского порта
Пока происходило всё это, Гарибальди взял Мелаццо и приближался к Мессине. Доходившие слухи о подвигах его в Сицилии до крайности раздражали нетерпение бедных тосканских волонтёров, осуждённых пока на утомительную казарменную стоянку
Наконец, 30-го августа, настал желанный день похода
<…>
Солнце начинало жарить не на шутку. Солдаты давно стояли в рядах, нетерпеливо ожидая желанного сигнала; побаивались, чтоб отъезда не отложили до другого дня, как это не раз уже бывало. Красные рубахи офицеров, резко отделяясь от серых блуз рядовых, мелькали там и сям. В тени сгруппировалась живописная кучка возле знамени: кто сибаритски расположился на земле, кто важно сидел на барабане, покуривая сигару; с утра осёдланные лошади стояли тут же. Никотера был нетерпеливее всех, или по крайней мере сильнее всех это выказывал то отрывочными восклицаниями, то всеми мускулами своего энергического лица
На небольшой площадке, в стороне, укладывали тюки ружей на военные фуры. Карабинерные офицеры, назначенные от правительства для наблюдения за этим, важно сидели в тени. Назначенные для той же цели офицеры из волонтёров принимали более деятельное участие. В полной форме, с трёхцветными шарфами через плечо, одни лазили на самый верх высокой фуры, другие помогали тащить огромные тюки. Рыженький Пармеджьян, раскрасневшись от жару, весь в поту, в фуражке на затылок, особенно бегал и суетился; коренастый Римлянин с очень строгим профилем сохранил величавое спокойствие, но был более полезен делу…