Нетерпение возрастало вместе с жаром. Пёстрая толпа контадинов усеяла ограду и перекрикивалась с волонтёрами, стоявшими под ружьём; другие, более смелые, ломились в ворота, и часовые едва сдерживали их
Наконец, — ведь всему бывает конец, — плечистый фурлейт вскочил на одного из мулов последней телеги, барабан затрещал, и полковник первый выехал из ворот на своём гнедом жеребце, которого успел уже замылить и зашпорить. Весело шли волонтёры с некрутой горки. Addio Castel Pulci! раздавалось сквозь бой барабана. Контадины бежали по сторонам, прощаясь, многие в последний раз, с дорогими сердцу. Женщины махали огромными соломенными шляпами; редко кто плакал. Во всех окнах мелькали трёхцветные знамёна. «Viva l’Italia» сливалось в протяжный гул….
Быстро мелькали мимо знакомые места; офицеры едва сдерживали солдат, которые почти бежали, так что нагоняли поминутно главный штаб, ехавший впереди верхом. В стороне дороги, около 1-й роты, бежала женщина лет тридцати пяти, когда-то должно-быть очень красивая. Жена капитана, она хотела до последней минуты быть при нём, и для облегчения его участи несла сама чтò могла из его амуниции. Башмаки её набились песком; она спотыкалась на каждом шагу, и наконец упала в совершенном изнеможении…. Кто мог остановиться, поспешил помочь ей
«Наконец-то мы выбрались», услышал я над самым ухом. Я обернулся, — возле меня стоял мой ordinanza, деньщик, мальчик лет четырнадцати, с нежым лицом, вспыхнувшим от жару. Большие чёрные глаза его сияли от радости. Сын пизанского работника, он бежал от отца и пришёл во Флоренцию, чтобы записаться в волонтёры. С ним не было необходимых бумаг; — ему отказали. Он возвратился в Пизу, и через день пришёл с надлежащими документами; ноги его были в крови, он почти валился от усталости. Ему опять отказали, основываясь на том, что он слишком мал для фронта; мальчик начал плакать. Над ним сжалились, но принять его не могли, так как в барабанщики вакансии не было. Оставалось, чтобы кто-нибудь согласился взять его в деньщики. Я попросил его себе, и не знаю сделал ли хорошо, или дурно. Во всяком случае, желание его было так благородно, и притом он с такою недетскою энергией стремился к своей цели, что я не мог не способствовать ему к её достижению. Он был принят как раз накануне отправления и экипирован на скорую руку: какой-то старый кепи национального гвардейца, блуза почти до пяток, засученные штаны и лакированные башмаки на босую ногу. Прибавьте ещё тесак почти во всю длину его фигуры и пиемонтский sacc’a pane, из которых выглядывали Confessions Жан-Жака Руссо и Осада Флоренции Гверрацци, взятые мною для услаждения досугов казарменной жизни, куда-то мною заброшенные во время последней суматохи, и им подобранные из особенного усердия ко мне
В Синье ожидал нас поезд железной дороги, и к вечеру мы были в Ливорно
Нас встретили исключительно карабинеры, кажется, все бывшие в то время в Ливорно. Капитан над портом тотчас же предложил полковнику отправиться на заготовленные, по распоряжению Риказоли, пароходы…. На одной из последних барок, нагруженных порохом, подъехал я к борту. Нас отказались принять, говоря, что и без того уже нагружены до крайности. Приходилось провести ночь на барке. Я не ел ничего с утра, — но à la guerre сотте à la guerre; я уместился, как мог комфортабельнее на мешках, и рекомендовав остальным не курить, завернулся в плащ и приготовился уснуть…. Несмотря на усталость, мне не спалось. Много пробуждалось в голове такого, о чём я вам расказывать не буду