Ночь была тиха, море спокойно. Суда рисовались тёмными массами на лёгком фоне ясного неба. Кой-где мелькали огоньки. Картина была фантастически хороша. Барку постоянно ворочало теченьем, и трудно было составить определённое понятие о местности. Незаметно я уснул…
На утро солнце ударило мне в глаза, едва появившись на горизонте; я проснулся. Была суматоха. Утренний ветерок всколыхал море, и барка стала держаться очень неспокойно. С парохода (оказался голландский, Рона из Роттердама) не хотели дать кабботы. Солдаты не могли объясниться с матросами. Пришлось мне перелезать на пароход. Я спросил капитана; его не оказалось; старшего офицера тоже. Явился какой-то господин в байковой рубахе. Кое-как, при помощи немецкого и английского языков, я объяснился с ним. Он мне пожаловался на волонтёров, проведших ночь на пароходе, и объявил, что капитан съехал до рассвета и запретил без себя входить в какие-бы то ни было сношения с «галибардейцами»
Пришёл офицер сменить меня и сказал, чтоб я ехал на французский пароход Provence, что там полковник и весь штаб, и что там можно позавтракать и отдохнуть… Во время переезда мы встретили два парохода, только что пришедшие из Генуи. Вся палуба была усеяна красными рубахами. Громогласные Viva неслись оттуда. Эта была часть раскассированной, по распоряжению правительства, экспедиции Бертани, приехавшая присоединиться к нам. На французском пароходе мы были прияты любезнее. На палубе нельзя было ходить, так она была полна солдатами. В каютах обоих классов толпились офицеры. Полковник, мне сказали, очень занят в каюте капитана. Офицеры сидели праздно. Некоторые спали, иные играли в шахматы. Из разговоров я узнал, что дело плохо, что, Риказоли обещания сдерживать, кажется, не намерен, что капитан и тут съехал на берег и увёз с собой весь экипаж; что Французский консул приходил к полковнику, и говорили они между собой очень круто…
Едва уселись за стол к завтраку, с берега послышался барабанный бой, потом вошёл лакей и отозвал полковника. Началось смятение. Мы вышли на палубу. Вокруг нас очутились военные сардинские пароходы; на моле возились около пушек. Немного погодя, возвращаюсь в каюту. Возвратился и полковник. Он был бледнее обыкновенного, и губы его были искусаны в кровь. За ним вошёл капитан над портом, вдали виднелись трехуголки и пр….
— Господа, задыхаясь сказал Никотера, — мы попали в ловушку. Вчера вас боялись и нам обещали. Сегодня мы в их руках, и вам предлагают сдаться, без условий, военопленными. Еслибы дело шло о нас одних, — наш ответ готов. Но мы отвечаем за жизнь двух тысяч благородных юношей, которые могут употребить её с пользою для отечества. Сопротивление не возможно при такой обстановке
Он указал на мол, который был виден в круглое окно каюты. Собрали наскоро военный совет; наговорили много чепухи; много было честного увлечения, но идущего к делу — мало; наконец решили, что сила солому ломит, и сдались. Капитан над портом вышел на палубу объявить солдатам обо всём случившемся, и прибавил, что если кто хочет возвратиться домой, тому будут даны от правительства средства исполнить это. Его освистали. Решено было на утро, обезоружив нас, препроводить в Палермо в распоряжение диктатора. Солдаты остались довольны. Капитан над портом приказал карабинерам приняться за выгрузку ружей. Седой поручик обратился ко мне, чтоб я ему сдал их. Это конечно была пустая формальность, но я отказался выполнить её, не имея на то приказания от своего начальства. Карабинерный поручик вспыхнул:
— Да знаете ли, с кем вы имеете дело?
— Мне не в первой. Я имел дело и с такими, которым вы в ученики не годитесь.
— Да ведь я могу приказать своим отобрать их у вас, и не спрашивая на то вашего согласия.
— Конечно; но получить моё согласие вы не можете.
— Эх, молодые люди, молодые люди! проворчал старик, и приказал карабинерам отправляться в трюм